Дочь моря

У королевы Алисенты всегда было много дел. Она уделяла время своему супругу-королю, потому что того требовали ее долг и десница Отто Хайтауэр. Сирам Кристину Колю и Ларису Стронгу — в связи с государственной необходимостью. Септе и вопросам веры, ибо королева должна подавать пример набожности своим подданым. Многочисленным послам, поскольку общение с ними входило в ее обязанности. Вражде с Рейнирой. Большому и малому совету. Портному. Фрейлинам. Своему первенцу Эйгону — по воле материнского сердца, а порой и в ущерб собственному отдыху, поскольку Эйгон был эгоистичен и создавал множество проблем. На Хелейну и Эймонда времени у нее просто не хватало. Нельзя сказать, что они от этого страдали. Они просто не знали, что может быть иначе. Им было хорошо вдвоем или поодиночке. Пока Эймонд упражнялся во дворе с мечом, Хелейна собирала гербарий или считала ножки у паучков и гусениц. Когда Эймонд листал книги и учил у камина высокий валирийский, подолгу рассматривая оружие и доспехи на красочных гравюрах, Хелейна путала шерсть, выплетая из разноцветных нитей что-то сложное и непонятное, и мурлыкала себе под нос ненавязчивые мелодии. Они очень подходили друг другу: целеустремленный, терпеливый, старательный Эймонд и спокойная меланхоличная Хелейна. Порой только он и мог понять ее невнятные высказывания и объяснить странное поведение. — Свежий ветер дует с моря, — как-то раз, тревожно нахмурившись, сказала Хелейна. — Грядёт дитя, что сожрет черного дракона и подточит зелёную башню. Эймонд нахмурился. Сегодня сестра выглядела особенно безумной. Она сидела у окна, под подоконником, откинув голову назад, и растягивала губы в неестественной улыбке. Волосы у нее спутались, глаза затуманились, кулаки сжались так, что ногти впились в плоть. — Ты хорошо себя чувствуешь? — забеспокоился Эймонд. — Хочешь пить? Есть? Позвать мейстера? Она мотнула головой: — Нет! Не надо! — и требовательно протянула руку: — Сядь тут. Отрешись! Слушай! Он помедлил, а потом опустился рядом с ней. Принял ту же позу, свесил руки между коленей, закрыл глаза. Хелейна порой бывала безумна, но не глупа. Уж точно не дурней их бестолкового, сумасбродного старшего братца. И в ее предсказаниях чаще всего имелся смысл. В первый миг он ничего не почувствовал. Только словно слышней стал шум моря — надвигалась гроза. А потом голоса зашептали и ему. Что-то далекое, неразборчивое, предупреждающее. Хелейна крепко, до боли сжала его руку. — Ты слышишь? Слышишь? Это как в той сказке, которую рассказывала седая Лин! Морские драконы несут дань. Живую дань! Он медленно кивнул. Седая Лин — женщина с моложавым лицом и совершенно белой головой была когда-то их няней. Недолго. Когда Алисента узнала, что Лин потчует ее детей историями про Остров Ликов и Старых Богов, про огненный взор Ргора в бликах костров, изгнанного в Узкое море Кракена и древних морских драконов, вьющих гнезда на берегах Старой Валирии, она быстро удалила женщину из дворца. Не исключено, что приказала казнить. Королева признавала только своих Семерых богов и то воспитание, что давали септоны. Жаль, им с Хелейной нравилась Седая Лин! — Слышу, — тихо признался Эймонд. — Но не разберу слов. Хелейна обезоруживающе улыбнулась ему и с нежностью погладила по левой щеке. — Ветер не говорит словами. Ты всегда был добрым, Эймонд. Жаль, что скоро об этом буду помнить только я. Она зачем-то поцеловала его в веко, шмыгнула носом и отвернулась. Через несколько недель, в день, когда он оседлал Вхагар, Люцерис Велларион выколол ему глаз. Хелейна осталась единственной, кто смотрел ему в лицо так же безмятежно, как и раньше, словно не замечая уродства. Возможно, для нее это действительно не имело значения. И от этого они стали особенно близки. Вот только Хелейну у него тоже забрали. Узнав, что сестра покорно идет замуж за Эйгона, Эймонд не на шутку разозлился. — Зачем? Наш брат редкий засранец, почему ты не протестовала? Если это так необходимо для наследия рода, на тебе мог бы жениться я. А Эйгону пусть бы сосватали кого-то из девочек Веларионов! С политической точки зрения это пошло бы всем только на пользу! Хелейна подняла на него безмятежный взгляд: — Ты не мог на мне жениться. Твоя морская дева уже ждет тебя! А я предназначена другому. Такова моя судьба. — Какая еще судьба? Какая морская дева?! Я не собираюсь делить постель с девками Грейджоев! В тот день они впервые сильно поссорились. Той же ночью Эймонд познакомился с Сильвией. Полнотелой, уютной, флегматичной шлюхой из дома терпимости в Блошином Конце. В объятьях Сильвии было тепло и спокойно, как в тихой гавани. До него она обслуживала и калек, и уродов, поэтому Эймонд не стеснялся. Ему не нужна была ее страсть и женская ласка — только уют. В постели Сильвии он не мерз, ему не снились кошмары, не тревожил нетерпеливый, требовательный шорох волн и тонкий, на грани слышимости зов, вызывающий внутреннее беспокойство. Миссария использовала какие-то особые травы в курительницах, и аромат хмеля и полыни отбивал тревожные мысли. Поэтому в особо трудные дни он возвращался в Блошиный Конец снова и снова, презирая себя за слабость, но не в силах отказаться от унизительных визитов. Не для того, чтобы познать радости продажной любви — просто расслабиться, согреться и выспаться. Над Красным замком слишком уж громко кричали чайки, а из окон его покоев, где отчего-то даже в зной отсыревала постель, постоянно был слышен морской прибой. И шепот. Вечный, незатихающий шепот, особенно тревожный по ночам и все зовущий его куда-то. Хелейну при дворе считали сумасшедшей. Порой Эймонд думал, что он куда более безумен. В Королевской гавани было не так уж много мест, где он мог почувствовать себя почти нормальным. Дом терпимости распахнул для Эймонда двери после гибели Люка Веллариона в волнах. Мать и дед обругали его вместо слов поддержки, когда ему самому нужно было утешение, зато Эйгон похвалил, напоил и лично отвел знакомой дорогой. Он пришел к Сильвии и после смерти малыша Джейхейриса, когда почерневшая от горя сестра, подняв на него осуждающий взгляд, молча прошла мимо, не пожелав заметить его протянутой руки. После сражения с Рейнис и ее смерти в развалинах Грачиного Приюта, Эймонд тоже вернулся сюда. Покалеченный и обожжённый брат боролся за жизнь под присмотром мейстеров. Хелейна скорбела. И в этот раз она не нашла для него слов, безмолвно обвиняя в том, что случилось с ее мужем. Они больше не разговаривали, и это разрывало его и без того растрескавшееся сердце, заставляя ненавидеть весь мир. Идти к Сильвии в таком состоянии не хотелось. Хотелось быть грубым, жестким, доминировать и утверждать власть. Поэтому Эймонд попросил любую молодую здоровую шлюху, способную выдержать его темперамент. Миссария предложила пройти за белую занавеску. Сказала, что для той, что обслужит его сегодня, степень агрессии не имеет значения. Да и не жаль ее будет, если вдруг принц слегка перегнет палку. Эймонд ухмыльнулся и кинул ей кошелек. Эта девка намазала себя розовым маслом, но сквозь него все равно просачивался аромат морского бриза и водорослей, словно до того она неделю провела в бочке с соленой водой. Это сбивало с толку. Как и ее гибкое тонкое, будто змеиное тело с бугорками небольшой упругой груди, как лысая гладкая голова и полное отсутствие растительности где-либо. И взгляд. Тяжелый, темный, непроницаемый, лишенный каких-либо эмоций. Он развернул ее к себе спиной, поставив на четвереньки, но это не помогло. Мысли упорно возвращались к… разному. Не Эйгон должен был стать королем! Не этот бестолковый распутный дурак, способный лишь пить без меры да совершать глупости! Трон должен был принадлежать ему! Почему, ну почему он рожден вторым? Почему Эйгону доставалось внимание матери, Хелейна, корона, а он должен убирать за братом дерьмо, а потом еще терпеть осуждение матери и совета? Он в который раз спасает ситуацию, а в итоге слышит лишь упреки или оскорбления. Довольствуется крохами и вторыми ролями, когда по праву крови мог бы иметь все! Без него и без Вхагар Рейнира давно бы уже взяла верх, так почему эти идиоты даже не ценят его усилий по спасению их положения?! Не видят очевидного — короны достоин он, а не Эйгон, который никогда не желал власти! Разрядка все не приходила, но замена шлюхи вряд ли бы помогла. От одной только мысли о рыхлом теле Сильвии его тошнило. Угодливость Миссарии вызывала желание свернуть ей шею. А у этой хотя бы дырка была подходящая: в меру тесная, упругая, обволакивающая член приятной влагой без каких-то дополнительных добавок. Или она намазала себя внутри заранее? — Проклятая шлюха! — прорычал он, и натурально опешил, услышав в ответ чистейший валирийский, с тем правильным выговором, которого так долго и безнадежно пытался добиться от них приглашенный учитель из Валенсии. А потом эта дрянь сбежала! Следующие недели прошли для него как в тумане. Он жил, двигался, ел, испражнялся, что-то делал, с кем-то разговаривал, тренировался и даже летал. Но все это происходило будто бы не с ним. Миссария клялась, что девка — не шпионка, что живет в доме терпимости с детства, но она наверняка врала. Потому что такого не могло быть. Потому что, если это правда — позор дому Таргариенов! Кровь этой незнакомки, которую подкладывали под насильников и извращенцев, могла оказаться чище, чем его собственная, разбавленная предками со стороны Хайтауэров. Эймонд лично свернул Бледной Пиявке шею — просто так, независимо от правдивости ее заверений. Потому что женщина, говорящая на языке королей, не должна работать в борделе. И пусть не Миссария виновата в этом, кто-то должен был ответить за свершившееся. Но смерть Бледной Пиявки ничего не изменила. Девушку — Мэйрин — не нашли ни стражники, ни шпионы. Она будто растворилась в пространстве. А голоса в его голове после встречи с ней стали громче, — они звали все требовательнее, просили, молили, угрожали, настаивали. Эйгон порой ощущал себя так, словно к каждому уху было привязано по раковине, и море шептало ему теперь круглосуточно. Потом на них напали. Внезапно, вероломно, без предупреждения. Когда он был к этому абсолютно не готов. Коль, конечно, взял командование и защиту замка на себя, а Эймонд, не в силах бороться с внутренними демонами, ни с кем не советуясь, забрался верхом на Вхагар и отправился навстречу противникам. Бурлящая в крови ярость требовала хорошей драки! Вот только все пошло не по плану. Одновременно трое атаковавших его драконов стали неприятной неожиданностью, но двух он хотя бы опознал. А вот третий — неизвестной породы, с опасным гребнем вдоль спины, и беловолосой наездницей, словно вальсирующей перед самым носом Вхагар, окончательно лишил его самообладания. Ночные кошмары после встречи с валирийской девкой Эйгона почти не отпускали. Поспать удавалось хорошо если пару часов за сутки, и накопившееся раздражение вылилось в ошибки в битве. А потом он ее узнал. И мир словно вывернулся наизнанку. Черное стало белым, зеленое — красным. Как за пару недель эта дочь Валирии смогла отрастить такие роскошные волосы, Эймонд не знал. Гладкие, шелковые пряди цвета лунного серебра стелились волшебным плащом. Светлые дуги бровей и ресницы, похожие на густой частокол острых стрел над пурпурными озерами, заставляли сердце работать с перебоями. Как мало осталось в ней от лысой шлюхи и как много появилось от королевы! Морской девы, о которой болтала его пророчица-сестра. Он понял это, едва пригвоздив ее своим телом к песку. Мир остановился. Время застыло. Остались только он и она, две капли в океане вечности. Он отдавалась так, как никто и никогда ему не отдавался, словно была создана лишь для того, чтобы принадлежать ему. Они сливались в единое целое, объединяя саму свою суть. Словно не было за пределами этого пляжа иного мира, других людей, интриг и сражений. Не лежала на его плечах тяжесть условностей и долга перед родом, за ней не стояли нищета и годы работы в борделе. Они будто всю свою жизнь шли к этому дню, этой встрече для того, чтобы совершить что-то значимое. Когда она ушла, даже не обернувшись, использовав его, словно жеребца-производителя, он сперва этого не осознал. Слишком уж хорошо ему было с ней эти несколько часов. Потом пришло понимание цены, которую он заплатил за удовольствие. Без него и Вхагар «черные» наверняка взяли город. Вот только теперь это совершенно его не волновало. Постоянно толкающий его куда-то вперед зов умолк. Сознание стало ясным-ясным, при этом из него будто выдернули что-то, приглушили яркость чувств, силу эмоций. После соленой сладости ведьмовских губ все прочее казалось до банальности пресным и незначительным. Теперь он не чувствовал ни бушующей в крови ненависти, ни подстегивающего гнева, ни желания яростных свершений. Только пустоту и спокойствие. Словно, уйдя, она забрала какую-то часть его драконьего огня с собой, оставив взамен рассудительное хладнокровие бескрайнего океана. Не важно! За Вхагар он отдал глаз. За встречу с Мэйрин — горячность сердца. Зато безумие отступило, и голова начала соображать куда лучше. Возвращаться в Королевскую гавань прямо сейчас не имело никакого смысла. Если только забрать Хелейну и племянников, но это он успеет сделать и позже, подготовив надежный плацдарм. Конечно, если они до сих пор живы. А пока… Пока стоит совершить беспрецедентный по своей дерзости поступок – навестить любимую сестрицу на Драконьем камне. Раз уж ее верные рыцари заняты нападением на Красный замок и появилась возможность переиграть всю партию на своих условиях. Потом ему рассказывали, что Деймон ревел, словно раненый дракон, рассадив себе руки до костей о мечи бесполезного трона. Эймонд лишил его всего, кроме неудобного железного стула, который тот так жаждал заполучить. Сперва уничтожил Люка и Рейнис, убил Арракаса и Мелеис. А после довершил дело, спалив Рейниру и младших детей вместе с флагманом Веларионов, на котором они собирались сбежать на Дрифтмарк. Корабль полыхал на воде, как жертвенный костер. Дань морским богам. В живых там никого не осталось. Сыновья Корлиса Велариона, желающие отомстить, стали следующими. Теперь, когда страсти не туманили разум, Эймонд подстерег их по очереди, и спалил, словно дичь, вместе с их крылатыми ящерами. Где-то еще летал непокоренный Каннибал, мелькал на горизонте осиротевший Морской Дым, в пещере Драконьей Горы тосковала и скулила ночами раненая, с порванным крылом Сиракс. В распоряжении Деймона остались лишь Караксис да Лунная Плясунья Бейлы. Плюс трон, о котором он так мечтал, и который вновь уплывал из его рук, превращаясь в яблоко раздора. Эймонд посадил Вхагар на берегу Драконьего камня, за пределами замка. Забрался наверх по полуразрушенной дороге, петляющей между оплавленных скал, хрустя стеклом, в которое превратился песок под ногами. Чеканя шаг, прошел в распахнутые ворота. Малочисленные слуги разбегались в разные стороны или падали на колени, завидев самого страшного во всем Вестеросе человека, но он вряд ли их замечал. От стен пустых высоких залов отражалось гулкое эхо его шагов. Шагов Эймонда Кровавого Завоевателя. Дойдя до еще теплившегося золой камина, Эймонд тонко и страшно улыбнулся. В остывающих углях лежало длинное серебристое яйцо. Он положил на него руку и почувствовал едва уловимую сдвоенную вибрацию. Там, внутри, билось два сердца. Отправляясь на бой с Деймоном, Эймонд ничего не боялся. Он сделал все правильно, он оставил за собой продолжение. Если даже ему суждено умереть, наследие никуда не денется, и род Таргариенов продолжат те, кому это суждено по праву крови. Он еще не знал, что все же убьет спятившего от горя и ярости дядю, потеряет Вхагар, будет ранен и упадет в море. Что из моря его вынесет на себе на берег необыкновенный, с серебряным гребнем на спине дракон. Что через неделю после того, как из яйца вылупится королевская пара, — две серебряные, с пурпурными крыльями и гребнями ящерки, странная нищенка в глубоком капюшоне принесет ему в замок корзину из просоленных прутьев с белокурым младенцем внутри и заберет взамен одного из дракончиков. И что однажды ночью, прогуливаясь по берегу под светом луны, он снова встретится со своей Мэйрин. Но это уже совсем другая история.