Toi, tu es mon autre (Ты — мой ближний)

Видно, вовсе ты был не герой, А душа у тебя небольшая, Раз ты злишься, что время тобой, Что костяшкой на счетах играет. Н. Коржавин

Истории побега всегда интересны публике. Кажется, что герои борются с собой и судьбой. И, в конце концов, обязательно и бескомпромиссно побеждают. Побег от собственного прошлого и наделанных в нем дел автор готовила с истинно писательской изобретательностью. В ее плане нашлось место и урокам дайвинга, и исследованию возможностей обзавестись на новом месте документами, настоящими, но при этом на чужие имя и фамилию, и поискам хирургов-пластиков, которые “без шума и пыли” подрихтуют черты. В общем, работа спорилась, дом обрастал новыми гаджетами, без которых и смысла не было пускаться в такую авантюр, как умирание и воскрешение. Милому Джанни место тоже нашлось. Примерно за полгода до “смерти” писательница в очередной раз зашла в любимую тратторию и выразительно уставилась на хозяина, который и без того от радости чуть не сбил одного из гостей. Вот именно его, почти чужого по сути-то мужчину, она и посвятила во многом в свою историю и почти полностью в собственный план. На удивление оказалось, что ее итальянец тот еще авантюрист, так что на вопрос, есть ли у Джанни знакомые, которые могли бы сдать жилье тихо и без лишних формальностей и проволочек, хозяин харчевни ответил, что с радостью пригласит женщину погостить у себя, пока та не обустроится в новой жизни. Сквозь молодое красное, плещущееся внутри, бывшая писательница поглядывает на ту, кому рассказывает историю. И видит, как раньше, что может захватить внимание и словом утащить человека за собой в тот мир, который из этих самых слов и плетет. - Так, получается, ты, “умерев”, пришла к милахе-итальянцу?- улыбается Тутберидзе.- Втравила мужчину в свои делишки? - Кто бы говорил?- рыжая щурит глаза и оборачивается на закрытую дверь подсобки.- Тебя, вон, провожают и встречают который год. Вот втравила так втравила! - Вообще-то, его никто не просил!- фыркает блондинка. - Вообще-то, когда не просят, то и не жалуются,- резонно замечает новоиспеченная итальянка. - Ладно, рассказывай дальше!- тоном, которым рулит на своих тренировках, возвращается к истории Этери. - Ты меня еще аксель отправь прыгать!- хохочет рассказчица.- Вообще, все это, ну, кроме красавчика-Джанни, оказалось совершенно бесполезным. Меня поймали до взлета! - Да лааадно!- тянет многоопытный тренер.- Кто? - Конь в пальто,- внезапно огрызается в ответ женщина. - Какой конь?- все так же не понимает Этери. - Конь - седой. Пальто - черное, как в их профессии шпионской и положено,- морщится рыжая повествовательница.- Тренер, не тупи! Не так мы пьяны, чтобы тебе нужны были пояснения! От хорошей жизни многое забывается. Вот и тот день, когда в своей квартире она обнаружила совершенно незваного гостя, теперь кажется размытым и будто подернутым радужной бензиновой пленкой на отражении в луже. **** Как ни смейся над вырождением шпионского ремесла, а когда на собственной кухне обнаруживаешь неприметного человека, обложившегося всем тем, что ты собрала в дальнюю дорогу на тот свет и обратно, делается нехорошо. Седой охранитель добра от зла, как ему, наверное, думалось, задумчиво подпирал бородатую щеку и смотрел на нее добрыми глазами человека, который может убить и не кашлянуть. Он сидел и глядел на нее. Она стояла и глядела на него. Оба молчали довольно долго. - Я даже подробностей выяснять не буду,- наконец подал голос седой,- просто скажу тебе, что ты психически больная дура и пойду отсюда. Мужчина молча двинулся мимо хозяйки квартиры на выход. - А таблетки тоже нашел?- задала шатенка вопрос в спину уходящему. Седой даже не остановился, только головой кивнул. - Ну, что ж,- женский голос погрустнел,- пятый этаж, конечно, не гарантия, но асфальт у меня под окнами вполне располагает к неплохим прогнозам. А вот дальше она помнила не очень хорошо, только сильные руки, держащие за плечи и встряхивающие тело, как дубленку, вынутую из кладовки, да слова: - Ты что надумываешь? Ты угрожать мне тут будешь?! Я тебя в дурдоме запру идиотку неадекватную! Вот сейчас он тряхнет посильнее, уверена женщина, и вытрясет из нее ту самую душу, которую она уже год не ведает, куда пристроить, чтобы перестала мешать. А душа прочная, не вытрясается, держится за тело. - Я. Тут. Жить. Не буду,- наконец выплевывает шатенка пословно. - Да и не живи!- орет ей в лицо седой.- Уезжай на любые Мальдивы и радуйся. Что тебя тянет исчезнуть с лица земли-то совсем? Все же закончилось?! Можешь писать что-то для себя. Можешь просто жить. Кто тебе мешает?! Ее все так же держат за плечи. Крепко, до синяков. - Я! Я себе мешаю,- вкрикивает в мужчину писательница.- Я лицо свое в зеркале видеть не могу, потому что каждый раз сама себе напоминаю, что подставила человека под вашу махину. И ему теперь не убежать, потому что у него тут люди и дело. Я не хочу быть! И собой быть не хочу. Силы окончательно оставляют. Больше не сопротивляется и как-то даже сдувается по ощущениям. Руки, которые мешали двигаться и трясли, становятся руками, которые поддерживают. - Так,- мужчина аккуратно перемещает потерявшееся от избытка эмоций тело к стулу и усаживает,- я понял. Если дать тебе исчезнуть со всех радаров, то ты обещаешь, что не будешь делать глупостей, а попытаешься как-то созидательно жить дальше? - Я попробую,- вздыхает писательница. - Дай мне месяц,- седой склоняется к лицу сидящей шатенки.- Поняла? Месяц! В ответ получает молчаливый кивок. Слова в спину в тот день становятся его личным адком. От кухни, в дверях которой автор романов стоит, опираясь на косяк, слышится: - А ее вы все равно прижмете и заставите работать на вас? - Это не твоя печаль. Ты только очень маленький винтик в том, как ее пакуют. Не бери на себя больше, чем можешь вывезти. Особенно чужого. **** - В ноябре ночами даже у нас прохладно,- закругляя свою историю неудачной подготовки к побегу, внезапно говорит хозяйка траттории.- Я первый раз это почувствовала, когда после операции шла сюда. Знаешь, я думала тогда, что вот зайду, а он меня не узнает. А он узнал! Представляешь, вот эту меня. Всю перекроенную, а узнал. Женщина поправляет одеяло на старшей из дочерей. Пальцы чуть вздрагивают. - До сих пор не понимаю, как узнал. Сколько не спрашивала, всегда отвечает, что я совсем не изменилась и узнавать ему было нечего. Даже сейчас, когда во мне ничего не осталось из прошлого, зато прибыло двадцать кило веса, без которого я бы обошлась. В общем, когда он меня узнал, я поняла, что это любовь. Зеленые глаза заглядывают в карие поверх горлышка винного бокала. - Чья любовь?- интересуется Тутберидзе. - Наша, его и моя,- улыбается писательница.- Любовь, если это любовь, всегда только общая. - Красиво,- усмехается блондинка,- а как же безответная любовь тогда? - А такой не бывает,- улыбаются в ответ глаза с карими прожилками.- Она либо ответная, либо не любовь. - Ну, может быть,- неожиданно легко соглашается Этери.- А ты знаешь, мне кажется, я видела твоего седого. Занятный тип. - Я с того дня зову его Хароном. Человек, который переправил меня в мир мертвых и вернул назад по Лете. Значит, его к тебе потом приставили? Ну, не худший, наверное, вариант. Бутылка закончилась. Ночь за окнами полностью вступила в свои права. Дети мирно сопели, прижавшись друг к другу. - Не совсем так,- произносит Этери, глядя в окно.- Я его видела только дважды. Всех их, только дважды, а потом они пропали. И это странно. Я думала по тому, как все начиналось, что дожмут. Там много чего было. Прав твой благодетель, Рассказчица, твой вклад там не больше многих других, если не меньше. Но они в результате почему-то просто пропали. Или мне так только кажется. - Удивительная история,- тихонько тянет себя за рыжую прядь та, кого Этери называет Рассказчицей. В приоткрывшуюся дверь подсобки высовываются две темные головы. На лицах выражения, по которым понятно, что в обоих сидит уже как минимум по бутылке. И им хорошо. - Девушки, вам не нужна компания пары замечательных мужчин?- блестя веселыми глазами спрашивает Глейхенгауз. - Нам?- прищуривается хозяйка траттории.- Всегда! Да, Тренер? Тутберидзе молча кивает головой, продолжая глядеть в окно.