Toi, tu es mon autre (Ты — мой ближний)

В тиши вечерней все стало чудом, Но только чудо и хочет быть, И сердце, ставши немым сосудом, Проносит влагу, боясь пролить. Рдяные крылья во тьме повисли, Я знаю меньше, чем знала встарь. Над миром тайна и тайна в мысли, А между ними — земной алтарь. А. Герцык

- Второй раз я напиваюсь с подачи этой ненормальной!- вздыхает Этери, цепляясь за локоть Глейхенгауза, который идет значительно ровнее ее от стоянки к парковке отеля. Мужчина подхватывает нетвердо стоящую спутницу за талию, чтобы ее перестало вести по синусоиде и посмеивается: - Редко напиваешься, Этери. Навык прямохождения “под градусом” утрачиваешь. - Было бы когда напиваться,- нетрезво всхлипывает женщина, то ли от смеха, то ли от слез.- Я напьюсь, а детский сад устроит форс-мажор. И иди объясняй потом всем подряд, что я не алкоголичка, а просто так совпало один раз в жизни. - Ты слишком предусмотрительна,- притягивая чуть ближе, шепчет на ухо Даниил. - Это моя личная слабость,- еще один долгий вздох.- И трусость. - Под козырьком отеля в сумраке вычерчивается неопределенный силуэт и раздается вопрос на чистом русском: - Ребят, вы вроде наши? Помогите разобраться, где эти макаронники мою машину запарковали? Даня негромко интересуется: - Дойдешь до лифта сама? Получает в ответ уверенный, хоть и совершенно нескоординированный кивок головой и, отпустив даму, отходит к невидимому собеседнику. **** Этери смотрит на перещелкивающиеся номера этажей над лифтовой дверью и размышляет о том, что обратный отсчет иногда, оказывается, можно скрутить, если не в исходное состояние, то к какой-то точке возможного нового начала. И значит ничего не предопределено в моменте. Завтра все поменяется, твоя жизнь станет абсолютно другой и придется начинать из ничего. Это не пугает, но это странно. Словно прошлое стирается ластиком. Лифт давно уже пришел, дверь открылась и снова закрылась, а она все стоит на одном месте, пока по спине бережно не проводит чья-то рука, а голос Дани возвращает в реальность. - О чем же ты думаешь?- раздается над ухом. Мужчина нажимает кнопку и двери лифта открываются. - Я думаю, что она все-таки авантюристка, каких мало на этой планете. Взять и всю жизнь стереть и начать заново. - Ну, ей, вроде бы, не привыкать?- смеется Глейхенгауз.- До своей писательской карьеры она же тоже какую-то жизнь прожила? Это мы с тобой, как ко льду примерзли в четыре года, так до сих пор и не оттаяли. - Ты жалеешь?- спрашивает Тутберидзе. - Нет,- пожимает мужчина плечами.- Меня устраивает эта жизнь. У меня тут есть все, что мне нужно для счастья. Они выходят на своем этаже и неспешно движутся к номерам. - А ты бы хотела что-то поменять?- интересуется Даниил. - Нет,- улыбается в ответ блондинка.- Знаешь, она сказала, что любовь, если это любовь, всегда взаимна, а если без взаимности, то и не любовь. Думаю, что у меня взаимная любовь с фигурным катанием. Может быть, единственная настоящая моя любовь, кроме дочери, конечно. А может быть, я просто трусиха и в этом? Последнюю фразу она говорит, уже стоя у самой двери своего номера и роясь в сумке в поисках ключ-карты. Именно в этот момент чувствует горячее дыхание с винным привкусом в выдохе на своей щеке. Невольно приподнимает голову и попадает углом губ в губы мужчины стоящего за плечом. Бессмысленно вспоминать, когда в последний раз ее целовали. Давно. Очень давно. Так давно, что она вряд ли вспомнит, как уклоняться от поцелуев. И как соглашаться, тоже не помнит. Стоит, замерев, чувствует, как все меньше ее губ остаются ее и все больше становятся его. Внутри растет странное огромное чувство, от которого тесно и даже больно. Эта боль в итоге и отталкивает. Резко пропихивает карточку в щель замка и толкает открывшуюся дверь. В спину слышит насмешливое: - Трусиха! И вот как назвать все это? Авторша бы нашла правильное слово, не сомневается Этери. Вот только ей последней стоит рассказывать о своих метаниях: точно в какой-нибудь книге обрисует по полной программе. Может, Даня-то и прав, ее уклонение - по сути трусость, нежелание подвергать рискам давно сложившиеся отношения. Не нарушать равновесие и, что греха таить, не множить количество привязанностей на одну душу. Многих, по ком и сейчас болело сердце, она потеряла. Кто-то умер. И с этими потерями смиряешься за их неизбежностью. А кто-то просто ушел однажды, тихо закрыв двери или от души хлопнув ими, и не возвращался в твою жизнь, хотя был жив, здоров, ходил одними улицами, а порой, и коридорами. Эти потери почему-то не хотели заживать. Дыры от них наспех стягиваешь бинтами новых дел, новой работы, новых жизненных опытов, но больше никогда и никого не хочешь запускать так глубоко, как вырвавших из тебя клок. Тутберидзе нежно улыбнулась воспоминанию о темноволосой кудряшке, кружащей по траттории и лопочущей на итальянском. Нет, она не будет звать ее Таней, Тати - прекрасное имя для этой егозы. Когда она теперь видит эту девочку? Есть дети, взглянув в глаза которых, прикипаешь мгновенно. У нее такие бывали. Редко, но бывали. И эта маленькая была из таких же. Вырастая, некоторые из них тоже проделывали дыры в душе любящей их женщины, но противиться этой любви все равно было нельзя. Если любовь бывает только взаимной, интересно, эта любовь и эта взаимность срочные или бессрочные? И что же остается, когда для одного любовь перестает быть общей? Наверное, эта писательница, потому и обрела популярность в конце концов, что все, читавшие ее кассирши и офисные клерки, о чем-то важном для них задумывались после проглоченного легкого романчика. Как Этери сейчас. За размышлениями она успела на автомате подготовиться ко сну, совершив весь женский ритуал сохранения красоты и ее преумножения и, погасив, прикроватную лампу, погрузилась в мирный сон, значительная часть которого была спонсирована молодым красным, выпитым в непомерных для сдержанного тренера чемпионов количествах. Во сне ей виделся светлый дом, топот детских ног над головой, смех дочери и ощущение полной чаши счастья, льющейся через края жизни. И в этом сне совсем не было льда. Только солнце и запах разнотравья из открытых окон.