Toi, tu es mon autre (Ты — мой ближний)

Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. В. Высоцкий

“Победителей всегда селят высоко. Там, где птицы. Выше птиц. Ближе к богам. Она смотрит сквозь панорамное окно на город внизу и размышляет о том, что земля всегда ближе, чем кажется. Сколько можно успеть осмыслить до того, как тебя не станет, если лететь из этого окна? “Кажется, усталость”,- спохватывается на полпути от мысли до действия. - О чем ты думаешь? Надежный и ласковый мужчина за спиной. Но сегодня даже он не очень держит. До земли всегда ближе, чем кажется, даже из их поднебесья”. Седой добегает до конца страницы глазами и внимательно вглядывается в написавшую эти строки женщину: - Ты решила, что она самоубьется? Неожиданный финал для серии любовных романов. Публика не купит. - Плевать,- последнее время женщина потерянная и усталая. Почти всегда. Ее знатно подташнивает тем, что она делает и будет делать в ближайшее время. Оказывается, у личных знакомств с прототипами есть не только тот минус, что в герое можно разочароваться, но и тот, что им можно увлечься и начать жалеть. - Ты мне не нравишься,- негромко говорит ее куратор. - Ну слава богу, а то до этого-то я думала, что ты страстно влюблен,- ехидничает писательница и на мгновение становится похожей на себя. - Вообще-то, ты не так далека от истины,- чуть улыбается мужчина рядом. - Вот щас офигела,- любит эта дама просторечие, жаргон и грубость, когда смущается. Седой заметил это почти сразу. Сначала она много смущалась при встречах. Когда не злилась, конечно. Пооббилась за время общения. А он успел привязаться. Глаза зеленые. Нрав бойкий. Голос тихий с поволокой. И, что уж там, талантливая женщина, хоть и разменивается на эту любовную галиматью. А, может, и не галиматью. Когда-то давно спросил, почему выбор пал на жанр любовного романа. Она ответила, что не умеет писать фантастику и детективы, поэтому про любовь. Второй по популярности жанр современной литературы. И вот ведь парадокс, человек, который наизусть способен цитировать библию, апокрифы, тексты Абеляра и даже иногда квантовую физику, впрочем, весьма поверхностно, предпочитала писать про любовь мужчины к женщине и не лезть во все эти глубокие закоулки литературы. Она любила свой ширпотреб. А мужчина хотел видеть в ее исполнении серьезную литературу. Глубокую. Ей неинтересную. “Ой, я тебя умоляю!”- как-то расхохоталась она: “Пусть Зулейха открывает глаза без меня!” И продолжила свой легкий цикл для чтения в метро усталыми кассиршами, которые никогда не заметят цитат из Гете в ее романах. - Не фигей. Когда тебя любят, это хорошо,- он снова улыбнулся в бороду. - Хорошо,- она согласилась, вернувшись в свое потерянное настроение. - И все-таки, что тобой?- мужчина пытается достучаться до сути печалей. - Думаю,- челка в пальцах рук тянется и потом ерошится так, что пряди встают торчком,- зачем вам эта тренерша? Она, конечно, огонь-баба, но какой из нее шпион при ее-то занятости по прямому профилю? Она ж чиновников подслушивать не будет? А дети ее еще дети. Что они скажут? - Похоже, следующая серия от тебя будет про нас?- от ответа седой пытается уйти. - Я не уверена, что в принципе хочу дальше писать. Поеду в деревню, буду коров разводить,- отмахивается женщина. - Это бывает,- соглашается ее знакомец,- но это проходит. - Так ты мне ответишь? Упрямая, и нить беседы не теряет. Можно, наверное, и ответить. Кому она расскажет? - Слишком многое у нее - там. Мы не придем к ней, они - придут. А никому не нужен ведущий тренер здесь, “стучащий” - туда. - Она не станет,- писательница улыбнулась, вспомнив последний разговор,- туда “стучать”. Принципиальная больно. И, хоть это и непопулярно, кажется, патриотка. - Может, и так. Но это все равно рискованно. Надо приглядывать,- седой сосредоточен и внимателен, чтобы не сказать лишнего.- И дочь у нее там, а это тоже риск. - Как-то все равно странно. И книжки мои причем?- две руки запускаются в волосы цвета норкового меха. - Общественное мнение. Я же говорил. В случае чего быстренько его повернем, чтоб дама почувствовала вкус несогласия на наше предложение на своей шкуре. Как ей кричали браво, так и оплюют,- мужчина посмотрел на свои руки.- Ты хорошо написала многое, за что в нее при правильном подогреве можно будет плюнуть. А подогреть мы сможем при нужде. Подсветим, так сказать, нужные моменты. Стриженая темная голова задумчиво кивает: - Дала вам, получается, в руки арматуру, которой в будете ее охаживать при нужде. - Можно и так сказать, хоть это очень грубо и почти неправда,- соглашаясь, отрицает седой. - Да правда, правда,- женщина усмехается.- Пойду усугублять вам прут. - И все-таки ты мне не нравишься,- недовольно и озабоченно произносит мужчина. - Ничего страшного, себе я тоже не нравлюсь в последнее время,- еще одна усмешка. - Может тебя к врачу какому надо свозить? - Скорее к исповеднику,- на мужское плечо ложится маленькая рука, в жизни не знавшая большего труда, чем писательский и не державшая ничего тяжелея шариковой ручки.- Но поскольку я агностик, то это вряд ли поможет. Мужчина, покопавшись в прихожей, выходит из квартиры, а шатенка углубляется в текст. Через двадцать минут неожиданно срывается с места и куда-то убегает. На экране замирает недописанный абзац. “Двое у самого синего неба искали отдыха от самых черных мыслей. Растворялись друг в друге, чтобы явиться новыми и яркими. Освещать собой мир, даря своим трудом краски и звуки, украшающие обыденно...”