бабье лето.

бабье лето в питере в этом году выдалось на удивление тёплым и дружелюбным - солнце, пока ещё согревающее макушки робкими лучами, высилось над невзрачного вида школьной крышей. крышу эту с гордостью можно было считать поистине героической - её не сломили ни суровые снегопады, ни ливни, ни потрёпанные тряпичные кеды неугомонных старшаков. хорошая была крыша, чего уж мелочиться. в прозрачном куполе сентябрьского воздуха едва веяло духотой и летали редкие паутинки. листьев на деревьях кое-где уже незримо коснулось золото, а по утрам приходилось набрасывать поверх рубашки лёгкую куртку - осень медленно, но верно вступала в свои права. бережно лелеяла в прохладных объятиях последние дни зеленеющей иллюзии ускользающего лета. серёжа подтянул ремешок сползшей с плеча кожаной сумки и лениво пнул носком кроссовка мелкий камушек. желания тащиться на французский не было от слова совсем, а предвкушение тридцатиградусной жары в тесном заставленном всяким хламом кабинете напрочь отбивало его остатки. спать хотелось невыносимо, а тело неприятно ныло и покалывало от сидения за деревянными партами (которые, если верить некоторых источников, пылились в классах со времён основания гимназии). он оглянулся по сторонам - в тенистом внутреннем дворике не было ни души. лишь малознакомый пятиклашка в спешке дожевал бутерброд и, кое-как набросив мятый пиджак, шмыгнул за угол. в пустоте коридоров зазвенел звонок - его без труда можно было услышать даже сквозь толщу пластиковых окон, на установку которых ушли все деньги, сданные в фонд школы в марте месяце. чёрт с ними, с окнами. он покосился на стоящего в полуметре олега. тот не проронил ни слова с тех пор, как спустился по не внушающим доверия ступенькам и сунул учебники в бездонный портфель - будто мысли его плавали где-то далеко за пределами успокаивающей зелени дворика. прогулы французского по пятницам, с течением времени ставшие традицией, не обговаривались вслух, помнится, с конца девятого класса. оба знали, что так повелось, и приняли это как что-то само собой разумеющееся. разумовский хмыкнул, краем глаза заметив, как его спутник полез в карман кожанки, вытаскивая оттуда начатую пачку сигарет. - парламент? - губы тронула едва заметная тень ухмылки. - ты, что ли, на обедах экономишь? - тебе ли не знать, - в бархатном голосе звякнули узнаваемые железные нотки. - ну да, - он пожал плечами и сладко зевнул, прикрывая рот ладонью, - у кого же ещё тебе печенье пиздить. курить здесь будешь или всё-таки отойдёшь? ты, конечно, смелый и все дела, но, вроде как, не тупой. последнюю реплику олег благополучно предпочёл пропустить мимо ушей. тяжёлый дым мягко обволакивал тишину осеннего дня густой табачной патокой. - чувствуешь? дышится легче. - не-а, - разумовский, хрипло кашляя, протянул руку к пачке, ненароком зарядив локтем в чужой бок, - делись. - ладно уж, уговорил. курящий разумовский красив, как рыжий чёрт. волосы растрепались и свежим цветочным мёдом струятся по хрупким плечам, веснушки пыльцой рассыпаны по загорелому лицу и шее, а сигарета тлеет между пальцев. и чернеющий на сухом асфальте пепел забирает с собой золотистую тоску. и бетонные плиты. и медные трубы. и всё-всё на свете. серёжа затягивается и запрокидывает голову. стоит, вальяжно привалившись спиной к нагретой солнцем стене. взгляды их пересекаются на долю секунды - иногда этого более, чем достаточно. затылком и позвоночником серёжа чувствует привычную кирпичную стену. губами - горький табак и приторную ванильную колу. колени подгибаются - только лишь от всепоглощающей усталости, не более. и он пробует на вкус эту неловкую нежность первой любви. осторожно перекатывает на языке, рассасывает, как подтаявшую советскую ириску, всеми рецепторами и нервными окончаниями силясь запомнить каждое мгновение заботливо вложенного в раскрытые ладони сентябрьского счастья.