Ничерта романтичного в птичках!

Пальцы бьют по струнам. Олег воет то ли крематорий, то ли чайф. Будь он менее крепким, может даже и заплакал от собственного голоса, глотал бы сопли, слёзы, но так же пронзительно выл о чей-то тяжёлой судьбе. Собственная жизнь и так близка к слову хуево, а он ещё нагоняет тоски. Словно желтушные обои в цветочек с дырками от гвоздей и странные разводы на потолке, которые остались там даже после того как Волков попросил каких-то мужиков за бутылку водки замазать их, плохо справляются. Чего стоит тот же пружинистый диван, стонущий от каждого движения. Спать на нём вообще нереально, а о кровати, чёртов детдомовец, даже не думай, скажи спасибо хотя бы за однушку в гнилой хрущевке. Серёга вон же не жалуется, что вообще в общаге будет ютиться, хоть и отзывается о проживании с совершенно чужими людьми (без Олега!) не без опаски. Олег ему пообещал навещать, если надо защищать, ну в принципе сделать иллюзию их жизни в детском доме. Сука, а ведь напиздел. Подошёл, как обычно подходит, обнял со спины, как обычно обнимает, поцеловал в ключицу, как целует только он и спросил: «Серёж, а тебе нравятся военные?» И чёрт того потянул за язык ответить да. Не нравились же на самом деле, как и всё, что связанное с болью или насилием. Пацифист наш Сереженька. Но боже, если перед глазами Олег в форме, широкоплечий, спортивный, высокий, со своей остоебавшей гитарой — никакой ненависть, лишь желание течь сукой. Кто же знал, что Волков спрашивал это, чтобы потом ненароком шепнуть на ухо «а я в армию ухожу». Он же вечно сначала поинтересуется чем-то у Сергея, а потом и сам своё мнение озвучит. Готовый рядовой. Слушался бы его ещё беспрекословно, не только когда тот тянет к Александровскому парку обойти все дорожки и упасть на траву, без сил рассматривать никак не меняющиеся с каждым днём звёзды или когда молит ебать грубее, чтоб эти звёзды из глаз летели. «Ты видишь, как мирно пасутся коровы И как лучезарны хрустальные горы Мы вырвем столбы, мы отменим границы» — О, маленькая девочка со взглядом волчицы, — тут Серёжа уже знал текст и мусолил его на пару с Олегом. Волков сразу улыбался, когда слышал любимый тихий голос. Тёплый, как чашка чая с узором в голубой цветочек. Серёжа отпивает из этой чашки глоток. Олег разминает кисть, устал брынькать, бедный. Тушит сигарету о тарелку с засохшим печеньем и сам смачивает горло дешёвым чёрным чаем. Его копеечная стоимость остаётся терпким послевкусием на языке и парень даже в некой мере жалеет, что сэкономил. Однако экономил он на всём и это даже превратилось в привычку. Искать продукты подешевле, но не прям чтобы откинуться от первого же бутерброда, курить раздирающие лёгкие мальборо, пить портвейн (ведь единственный алкоголь который нравился Серёже было вино), да и просто жить в этой халупе, без нормального отопления и конченными соседями. А Серый пьёт ромашку и ему нравится её мягкий вкус. Вроде даже простуда, от которой он уже как вторую неделю не может избавиться отступает. Гори этот чёртов Питер со своей сыростью. — Волче, а правда, что в армии насилуют? — поджимая ногу к груди спросил Серёжа. — Ага, а ещё загадки про два стула загадывают, — брови Разумовского удивлённо вздёрнулись. — Да шучу я, Серый. Армия не тюрьма, там никто никого не насилует, а если отбитые и есть, то куда им на меня. — Ты целый год будешь вдали от дома слушаться злобных дядек, чем не тюрьма. — Не преувеличивай, скорее лагерь строгого режима, — рука вновь легла на деревянный корпус старенькой акустической гитары. — Слушаем злых дядек днём, а вечером лежим в таверне и истории о доме рассказываем. — Ну, как в тюрьме, — не успокаивался Серёжа ковыряя голубую краску. — Да что ты заладил, тюрьма, тюрьма. И там будем, не волнуйся, время сейчас такое, — вспылил Олег. — Я просто волнуюсь за тебя, окей, — да и Олег за Серёжу волнуется неимоверно. Не будь заключён контракт, подумал бы ещё раз сто нужно ли ему это. Как минимум на зло Серому — нужно. Но это так, дурачества, которые пришли на ум уже далеко потом. В первую очередь всё же потенциальное будущее. Олег подумывал, может потом в мента переквалифицироваться. Ступить на дорожку правосудия, страну от нахлынувшего на неё безумия очистить. Серёге правда эта идея вообще не понравилась. «Да ты скорее сам в это безумие скатишься, это же вещь такая…» и как начал он какую-то научную статью о влиянии власти на человека пересказывать, что Олегу даже не по себе стало. — Да ладно тебе Серый, не паникуй, — он перегнул через стол и потрепал рыжего по плечу. — Ничего со мной не будет. Может только статней стану, а потом вернусь и район крышевать начну, — Олег усмехнулся, — Шучу. — Шутник, блять, — хмыкнул Серёжа. — Я писать тебе буду. — А я твои письма сослуживцам показывать, — уголки его губ приподнядись вверх. — Только не забывай Маргаритой там подписываться, ну или Катькой, на крайняк сынишкой, но ни как не самым ахуенным парнем на свете. Оно может и так, но никому кроме меня это знать не нужно. Боюсь, что уведут. — Бойся, — хмыкнул Разумовский, — всё же год как никак. — Да ты и со мной дальше конспектов не отходишь. Всё что-то пишешь, рисуешь. Больше чем уверен, что все в художественном геи, но не спортсмены же, вернусь и украду тебя обратно. Ох это беспощадное поступление в колледж искусств. Оба парня его помнили как страшный сон. Точнее отсутствие какого либо сна. Серёжа готовился день и ночь, подпитываясь только кофе с примесью акварели и Олежиным «да отдохни ты уже и так красивая ваза», а он лишь косо смотрел и начинал стараться сильнее «ну не ваза, а кувшин, один хрен красиво, давай поспим, Серёж». Волков тоже разделял бодровствование Сергея. Не бросать же его один на один с пейзажем Невского. Стоял рядом, пока этот горе художник чиркал свои наброски скрываясь от прохожих, видите ли те на него косились. Около трёх часов, тупо на улице, тупо с молчащим в тряпочку Разумовским. Не пытка, кончено, любимый рядом, опять губу закусывает, под конец даже облокотиться на Волкова не побоялся, устал уже статично сидеть. Портрет, кстати, тоже Олег вытерпел героически. Почти не смеялся с перепачканного грифелем лица Серёжи, каждые пять минут шипящего «стой ты, блядина, ровно». А как можно сидеть ровно, когда то тут, то там чешется, колется, жопа уже затекла сидеть на табуретке, очень удобной, если сутулиться, облокачиваясь на стену, и настоящей пыткой, если держать спину прямо. — Что тебе сыграть на прощание, любовь моя, — иронично кивнул Олег. — Да с чего ты взял, что там все геи? — Хорошо, только ты любишь с мужиками спать, — ерничал Волков настраивая звеняющую на прошлой песне струну. — Что сыграть? — А таких натуралов как ты ещё поискать нужно. Только не забудь сослуживцам рассказать, как твоя жопа вляпалась в масло, а после отпечаталась на моей работе, думаю им понравится, — да, история весёлая на самом деле. Разумовский, который в одной майке любил устроить на полу кружок рисования и Олег, решивший, что заняться сексом именно в тот момент будет отличной затеей. Прямо как в мастерской художника. Правда места оказалось ну очень мало для них двоих. И получилось то, что получилось. Часовой стендап от Разумовского, натёртая мочалкой задница и испорченная работа, которую, впрочем, было не жалко. — Вот и расскажу, только ты — моя жена Маргарита. Художница, красавица и просто душка, — нравилось Олегу это имя, о матери напоминало. — Ты тоже как-нибудь преподу покажи отпечаток ягодиц на фоне берёзовой рощи. Чем тебе не авагард. — Твоя жопа до авангарда, — он интонацией подчеркнул правильное произношение, — не дотягивает, но как только там появится пару пулек, можешь смело становится раком, нарисую. — Если тебя так зациклило на теме войны, давай Агату Кристи сыграю. — Да не зациклило меня просто… — Серёжа замялся, стараясь сдержать внутри все свои упрёки и страхи. — Я просто волнуюсь за тебя. — Знаю. — И потому ведёшь себя как мудила? — Я тоже за тебя волнуюсь, — стены кухни впитали в себе гитарный вой. — Вспомни, когда последний раз без меня в магазин за одеждой ходил или там ещё куда-то дальше пятёрочки. — Думаешь я одичаю, запрусь в комнате и помру от голода, как тамагочи? — вполне внятные опасения, даже имеют под собой фундамент в виде социофобии Разумовского. — А ты, я так понимаю, думаешь, что стоит мне покинуть тебя хоть на неделю так я сразу забуду восемь лет нашей дружбы, забью на все чувства и по истечению контракта уеду в закат с каким-то богатым испанцем. — Почему испанцем? — удивился Серёжа обстрагируясь от спора. — А ты не находишь их сексуальными? — К сожалению меня заводят только наши споры. — Да ты даже поругаться нормально не можешь, — Серёжа смеётся. Да, не может, уж слишком сильно он доверяет Олегу. И всё повторяется. Меняется лишь расположение стрелки на часах, песни и содержимое стаканов. Нахуй чай. Уже полночь, Олег уезжает завтра утром. И какой толк от прощания, если он будет стоять на перроне бодрым и без каких-либо приятных воспоминаний. Пальцы уже потеряли былую чувствительность. Олег бил без какой либо опрятности звука, голос его рвался. В стакане водка с малиновым вареньем. Рядом печенье. Рядом Серёжа. Он уже никуда не хочет. Волков давится мыслью, что и вправду за их расставанием грядут серьёзные перемены. Они начинаются уже с этой ночи. Серёжа позволяет ему всё. Олегу в свою очередь хочется ещё большего. Они ебутся прямо на кухне, на том же столе, за которым ели, пили и ругались. Серёжа тоже чувствует эти перемены. Неудобно, скатерть липкая. Дальше столешница, подоконник. Волков бы побрезговал заниматься сексом на его собственной кухне. В эту ночь она кажется ему чужой. Как какая-то потрепанная дешевая гостиница, которую они покинут завтра утром. Серёжа может ещё не раз посетить этот спальный район, а он вот нет. Олег даже рад в некой мере, что больше не увидит как за окном носятся дети или воют дворовые псы. Он сильнее вдалбывается в Серёжу, желая оставить в памяти только его. Ему похуй, что какая-то бабулька покосится на него и прошепчет своей такой же старой подруге «Олежка то пидор». Да, пидор. Так думают и соседи, слышащие их стоны. Тоже похуй. Их забыть будет проще всего. Только бы Серёжа, только бы он его не забыл. — Я люблю тебя, — горячо выдыхает Разумовский. — Я тоже тебя, — воздуха не хватает на большее количество слов и Олег целует оставленные им же засосы. Плечи, ключицы, шея, грудь. После Серёжа скроет все следы его немого «люблю» под водолазкой. Сейчас он разрешает даже кусать, кусает сам, но не сильно, чтобы не создавать Олегу лишних проблем. Но они, блять, сами создаются. Этот противный клёкот дверного звонка, звук птицы с ёршиком в клюве. Сосед. Он звонит и долбит, долбит и звонит. Слышен его разъяренный бас. — Пошёл он нахуй, — с рыком уверяет закрывшего руками рот Серёжу. Факт их незащищенности от злого гомофобного амбала добавляет остроты ощущениям. Пик наслаждения близок, не хватает пары грубых толчков и отдачи партнёра. Олег оттаскивает руку от губ и целует её. Лихорадочно. Идёт от кисти к плечу, не оставляет места, которое бы оставило Серёжу без воспоминаний о нём. О, теперь будут только воспоминания, недотрах и слезливые фильмы о любви. После них Серёжа вообще ни о чём порочном думать не может. Там же всё такое светлое, чистое, как их чувства, когда они были детьми. Олег, однако, соглашается, умалчивая о способности дрочить лишь при мыслях об ублажающем его друге. Где-то за стенами закричал ребёнок. Пронзительный визг, который каждый раз заставлял Серёжу вздрогнуть. Его никто не спешил успокаивать. Русское воспитание оно такое. Либо просто не обратят внимание, мол дети же, поревут и успокоятся, либо треснут, чтоб замолчал. Что может быть живее кончать под звуки жилого дома? Серёжа шмыгает носом, положив голову на плечо Олегу, и еле слышно хихикает. — Это было… — столько классики и всё впустую, Разумовский не знает как озвучить свою глупую улыбку, в таких моментах всегда был, есть и будет кстати мат, — ахуенно. Даже как-то грустно от мысли, что такого больше не повторится. Почему-то парню кажется, что когда Олег вернётся с армии, он станет взрослым. И сам Серёжа вырастет. Ему сложно представить как они изменятся спустя год. Но одно останется неизменным. «Пидоры» слышится за дверью. Сердце у Серёжи колотится от страха, сосед тот ебнутый в край. Ещё при первой встрече на друга Олега косился не без отвращения, вслед им на улице плевал, бормоча что-то под нос. Ему-то ничего красивее бухой шлюхи и не снилось, а тут парень с длинными волосами, ухоженный, да ещё художник. Видите ли, если, как он сам выразился Олегу, у нормального мужика на руках краска не малярная, то он не мужик никакой, а пидорас. Тогда Олег промолчал. Нахмурился, закрывая дверь за покинувшим его квартиру Серёжей, но не осмелился лезть на скалу выше его. Бывший десант. Уже потерявший форму, однако не утративший угрожающий вид. Олег молчал каждый раз, когда злоба закипала в нём. Врал, что предпочитает девок, живёт по понятиям, любит батю. Имел какое ни какое уважение у представителя самого печально-классического русского архетипа. Но какой ценой. — Я ему щас всеку, — заявляет Волков отстраняясь от Серёжи. Плевать. Врать, что ебал он на самом деле свою девушку, а не «голубозадого дружка», Олег был не намерен. Однажды это могло перерасти в реальную Машу, с которой бы он переспал для прикрытия. И Олегу надоело прикрываться чужим телом. Нормальным телом, любящим ничего, и желающим всё, но только для себя, остальные тела лишь причина ненавидеть их, телом серого жильца серой пятиэтажки, коих недолюбливал Серёжа, а значит презирал и Волков. Он натянул шорты, влез в майку Разумовского, не обращая на это внимания и грузно, чтобы слышали снизу, зашагал к двери. Серёжа почти сразу кинулся следом. Лишь задержался вытереть сперму салфеткой. — На тебе моя майка, — рассеянно крикнул он вдагонку. Словно они ещё в стенах детского дома, где все это заметят и что-то точно заподозрят. Серёжа ещё тогда отказывался брать какую-либо одежду у Олега, даже если она ему очень нравилась. А Олег специально находил что-то, что Серому зайдёт, сам не носил такое, гонял вечно в двух трёх шмотках на все сезоны. Он тогда не знал, что Разумовский больше всего хотел разделить с ним именно те самые заношенные майки и свитера, а не очередное фиолетовое худи, которое Волков героически отжал у кого-то и бросил на дальнюю полку так ни разу и не надев. Сейчас этот герой, вооружившись пьянелым бесстрашием, надев доспех из Серёженной сливовой майки, мчал разбираться с огнедышащим чудовищем. Он распахнул дверь ещё когда Разумовский не успел влезть в джинсы. Серёжа паниковал и путался, то и дело поглядывая в дверной проем кухни. Олег был не трезвым и опасным, потому что считал, что в любом исходе сложившейся ситуации выйдет победителем. Однако давно прошло время и рыцарей, и чудищ. Отныне победа не за тем, чье имя автор пишет чаще, а за тем, кого он наделил большей силой. Сережа выбегает, готовый на многое, сам не зная на что. Сделать ничего не успевает, словно ожидая его появления Олег чуть отклоняется назад, а после бьет язвительно высказавшегося соседа прямиком меж глаз. Никто блять такого не ожидал. Сосед, потому что Волков в его глазах всегда был безобидной собачонкой, тем более пидор, на что они способны, Серый потому что понадеялся на инстинкт самосохранения Олега, а Олег просто прихуел прежде чем получить поддых. Воздух разом вышел из легких и пришлось взреветь, чтобы вернуть хоть долю. Он повалился на пол прежде чем получил с локтя в хребет, но хмурый мужик, утеревшийся собственной кровью, не собирался останавливаться. Бить лежащих можно, иначе бы все на войне лежали. И он пиздил Волкова, как пиздил того рядового парня с непроизносимым именем. Не берцами, не прикладом, не так отчаянно — он же все-таки мирный, вдруг убьет, за такое и посадить могут. Олег ворочается, пытается уклониться, кряхтит и уже начинает мысленно молится о прекращении «нравоучения». А туловище сверху не прекращает, не устает даже, цепляется за волосы, когда казалось бы что там ухватить, пытается поднять, чтобы Волков на два уха слышал какой же он неправильный, отвратительный, ебучий кишечный любитель. Он уже не слышит вообще. Мир вокруг — его старый милый дом. Почему-то именно сейчас вспоминается родная съемная коммуналка. Ах, последний день вне стен детского дома, вскоре он повстречает рыжего мальчишку, к которому уже в пятнадцать полезет в штаны. Но пока четырнадцатого ноября, на окнах скотч, щели заткнуты газетами, за ними вечерний мрак. Единственный фонарь разбит, и маленький Волков сидит в темноте. Он надевает на полосатую кофту свитер, под ней еще две майки — способ защититься. Тогда он был совсем слабым, часто недоедал, на физре и двух раз отжаться не мог. Это теперь он сквозь боль хватается за руки соседа, сжимает их и подтягивается, пока не оказывается скинутым в исходное положение. Тоже слабо, но красные полосы от ногтей дразнят Олега. Не-е-ет, он сейчас не слаб, просто чутка жалок. Большой, сильный и целиться в живот — никто иной как глава семьи, отец, которого Олег помнил плохо, но реагировал на все упоминания живо. Таким перед ним сейчас представлялся сосед. А сам Волков постепенно забывал, что ему уже завтра выдадут форму, автомат и пару берц. Как быстро летит время. Батя бы за это это выпил. Как жаль, что в аду на водку мелочи не подкинут. Прилетает в челюсть. Ещё пару лет назад он получал за украденную в ларьке шоколадку, а теперь отхватывает за чувства к дорогому ему человеку. В тот раз было больнее, узоры перед глазами ярче и крови поменьше. Олег резко распахивает глаза, один сразу затекает кровью и Волков видит происходящее лишь вполовину. Словно он тут посторонний зритель, случайно затесавшийся в самый эпицентр конфликта. И ему почти скучно, он уже видел этот сценарий. Жизнь — стерва, лучшие моменты уже никогда не повторить, но вот каждая трагедия циклична. Не всегда, только если не думать головой. А о чём мог думать Серёжа, когда жизнь Олега выла на полу. Серый сам-то толком не понял откуда у него в руке оказался нож. Для самообороны схватил что-ли. Помнит не помнит, а в итоге труп. Из шеи капает алое, все стекает на Волкова. Мужчина хрипит, хватается за нож в горле, пытается вытащить, но не в силах победить смерть, падает сверху на Олега. Тут уже казалось бы хватит, но Разумовский нервно облизывает пересохшие губы, извлекает нож и бьёт, бьёт, бьёт. Боится, что не добил. Руки напряжены. Сам на языке кровь чувствует и отшатывается. Нож торчит у ребер, уже близко к Волкову. Совсем чуть чуть и добил бы не того. — Олег, — хрипит он. Пятится чуть ли не в другую комнату. Оттуда картина ещё страшнее: не один, а два трупа. И оба его вина. — Олег я… Волков шевелится. Ни одна мышца не умалчивает о пережитых ощущениях. Он кряхтит, поднимает тушу над собой, кривится. Какие мертвецы все же отталкивающие, но сносные, Олег мразей и безобразнее видал. Лужица крови под ним хлюпает, ладони полностью перепачканы, а за ними и всё к чему он прикасается, потому Серёжу не трогает, шатаясь направляется в ванную. Проходит мимо, словно ничего не произошло, у хмурого Олега просто плохое настроение. Моет руки, обильно обтирая хозяйственным мылом. Мочалку бы ещё, сок лимонный, а лучше наждачку. Но ничего из этого ему не поможет стереть эту ночь из головы. Потому что она еще не закончилась. — Олег, — Волков сминает губы в одну прямую. Пытается улыбнуться, но так, чтобы не показаться больным или напуганным. Волки тоже боятся, да ещё как. Он поворачивает голову к дверному проему ванны, Серёжа уже там. Вот он, тот, от кого звери, да что там звери, люди, должны шарахаться как от огня. Олег мочит голову, типо протрезветь, но нихуя видимо не помогает, он прижимает Серёжу к себе и шепчет ему на ухо: — Не ссы, все будет хорошо. Глупее этого он придумать не смог. Однако обещание сдержал. Все, что было дорого, включая гитару, загреб по сумкам. Выставил в коридор. Ни разу на тело специально не глянул, лишь мельком, чтоб не запнуться. Чувствовал себя паршивым воришкой, грохнувшим хозяина дома и втихую обносящим его хату. Да по факту так оно и было. Всё, что он имел тут, было куплено приютом, на деньги налогоплательщиков и богачей, подкидывающим сироткам червонцы, а вдруг про их невиданную щедрость напишут. Всё, кроме кулона, раскалившегося на потеющей от волнения и смешного труда груди. Он отцовский. Сережа ничего не понимает и носится за Олегом. Робко, как щенок. Вроде и следовать по пятам страшно, но оставаться одному еще страшнее. Он видит происходящее словно из-за собственной спины. Чертенок. Баскервиль. Кто бы со стороны увидел — продал как артхаус. Хотя искусство не стоит и гроша, невидимый наблюдатель просто стал свидетелем абсурда, который ни Сережа, ни Олег сейчас просто не вывозят. А что люди делают, когда загнаны в тупик лишь морально? Бегут, пока тупая башка не упрется в кирпичное здание. — Готов? — сминая губы спрашивает Олег. — Нет, — честно отвечает Сережа. К такому только в бандитских фильмах про крутых опасных мужиков и готовиться, жаль, что все их совместные просмотры «Брата» Сережа проспал. — Мы его так потащим? — Ну, я думал в ковер или пакет какой-нибудь, — в голове звучало лучше. Олег и без вздернутых бровей Сережи понимает, что идея — хуйня и не быть ему стратегом. Но там где не варит мозг — прет безумие. — Давай сожжем его, — Олег давится слюной от услышанного, хотя у него было сухо в горле. Он думал, что потрясений от друга ему хватило, а тот только входил в азарт. Сережа смотрит так же перепугано и невинно, кто угодно бы поверил, что столь не гуманная идея пришла этому мальчику-зайчику лишь под влиянием стресса, но не Олег. Он достаточно отхлебал опыта, живя под боком с рыжим апокалипсисом. Волков понял, что рядом не его милый Сереженька, как только увидел нож в его руках, но до последнего игнорировал этот панический наигранный страх. Как же ему хотелось сейчас видеть перед собой того самого, что успокоит бурю потерь внутри. Заплачет, перепугается до смерти, будет умолять сдать себя ментам, останется хоть какой-то надеждой на нормальность происходящего, пока полностью не довериться Волкову, пока не поверит, что Олег все вырулит за них двоих. Но Птица сейчас самый лучший вариант партнера, он все сделает не марко, а его слабая и светлая сторона даже не вспомнит об этом. — А хата? — Сдалась тебе эта халупа? — рыжий еще так хмурится, как мент на допросе и Олег, проведя такую параллель, умалчивает, что вообще-то слабо верит в его планы. Как творца Серый себя вряд ли продать сможет, в самом Питере то, где каждый второй Уорхол, а первый и блевотню на кухонном кафеле назовет экспрессионизмом. Второй его мечте он больше готов потыкать и обладай финансами даже подкинул бы копеечку. А что, Сережа еще в детстве, как впервые появилась у них информатика, загорелся сильнее бингальского огонька и даже если компьютеры в классе у них появились уже под выпуск, что-то он находил интересного и в информации заумно написанной в учебнике. Для Олега это по-началу была очередная фиксация друга, до момента, когда тот всерьез начал интересоваться как устроены сайты, изучать их и набрасывать собственные идеи в блокнот, рядом с эскизами. А он что? Волков всегда готов поддержать своего рыжего, непонятого никем, даже им самим, гения. Пусть тот просто будет рядом, и не важно, с пятнами краски на лице, дорожками слез или кляксой чужой крови на подбородке. Своя шкура все же ближе к телу, это факт, да и что Олега ждет в этой ебучей хрущевке после контракта? — Я тоже так думаю, — парень кивает, чуть нервозно, даже как-то обиженно, что Олег не сразу поддержал его идею. Он, тобишь Птица, планы Сережи в грош не ставил, но свободу любил. У журавля в небе крылышки не так млеют, как у синицы в потных ладошках. — Давай ты его за ноги, а я за руки и в кровать уложим, типо набухался до чертиков и с сигаретой вырубился. Сережа бы как будто сказал, подумал Олег. И не набухался, а напился. Мысль была мимолетной, скорее недовольной подметкой различий, как трава раньше зеленее и бла бла бла, но так больно кольнула под ребрами… Да не, бред какой-то, Волков себе не раз говорил, что будет любить Серого и в ошейнике и с поводком. А может он снова себе врал? Залог хорошего человека — самообман. Олег себя таковым не считал, конечно, но кто говорил, что себе врут только божие одуванчики? Серый же тоже не отдавал себе отчёта, что он делит собственное тело с ебнутой в край выскочкой. Для себя Волков подметил, что хата у трупа лучше, чем у него, а Птица не может жить без колких комментариев. — Сорока, — Олег ступает по скрипучему ламинату с опаской, вдруг у пола тоже есть уши, — пошли. Рыжая макушка вертится, рассматривая фарфоровый сервант. Он смотрит на деревянные резные шкатулки и, парень был готов поклясться, пускает слюнки, представляя сколько всего там хранится. Никакого внимания на книги рядом. — Слушай, Волк, а если… — Нет, Серый, — Олег чётко решил, что в пизду все предложения этого слюнявого клептомана, — сматываемся отсюда. — Это даст нам дополнительное алиби! — А куда ты все деть собрался, милый, — надо ж такому сорваться, да ещё и без доли сарказма. Птица чуть не раскудахтался на месте. — Поэтому ты и живёшь, как пёс на шконке, — выпалил он, попутно плюясь желчью. Олег видел в покрасневших глазах, как много тот умалчивал, а может просто держал козырем в рукаве. Чья это заслуга уже не было времени разбираться, он просто не успел сдержать язык за зубами. — А сам? — Волков держит спину ровно, Разумовский богемно сутулится и смотрит на него изподлобья. Никогда, слышите, никогда не говорите злобному гению, что он не туз, да даже не король, а такая же условная восьмёрка, как и все. Рыжий закусывает губу, в голове он уже все высказал Олегу, он его, блять, уделал. Мысли — белый шум, Сергей меняет каналы, но черно-белые мошки не пропадают, лишь рябят иначе. С каждой напряжённой секундой их становится все больше, они уже не только в голове. Мир теряет краски, если они вообще у него были. Сергея посещает резкое желание дышать. Он улыбается, как не самый умный, но хитрый отличник и ничего не сказав в ответ уходит. В последние минуты Волков запомнил на его лице экспрессию, несвойственную прежнему Серёже. Парень выковырял это умное слово откуда-то из-подкорок памяти и, не полностью уверенный в значении, ассоциировал только с их личной точкой невозврата. Олег пробыл в чужой квартире дольше, чем рассчитывал, дольше, чем того хотел бы Птица. Парень, не зная, что делать застыл в ступоре, ожидая, что Серый, дурак, повыебывается как всегда и вернётся, потом, ближе к утру, понял, что никто уже не придёт. Кроме осознания произошедшего, оно пришло моментально, как выстрел в спину. Да не один, Волков насчитал их не менее пяти. Серёжа называл это паническими атаками, Олег нахуй забыл все психологические термины, он просто был досмерти напуган и, как бы сильно не отрицал, предан. Страх не покидал Волкова, пока тот поливал мёртвое тело найденной водкой, пока лил её на красно-зелёный ковёр в коридоре, пока курил и кашлял от горьких самокруток, так удобно найденных на столе. Уже в поезде, Олег, гремя струнами для собравшихся рядом новобранцев, отпустил это щемящее чувство, слившись с ним воедино, как это происходило у Серёжи с Птицей. Бить первым, держать расстояние и анализировать — теперь и у Олега появился свой пернатый гость. Какой-то парень слева хлопает его по плечу, наливает и подаёт пластиковый стакан. — Смочи горло, хрипнешь, брат, — Олег рассеянно благодарит, пьёт почти залпом, о чем скоро жалеет. Горько, невыносимо горько становится в первую очередь на душе, он чувствует как мокнут ресницы. Какой позор. — На, закуси. Волков почти на ощупь берет корнишон. Снова благодарит и еле как сдерживает слезы. Как там Серёжа? Может случилось что? Жив ли он вообще? — Дайте закурить, — не сдерживается Олег. Он будет ждать. Сначала письма, а потом и дембеля, после которого уж точно отыщет своего рыжего уебка, где бы тот не был и… пусть сначала просто письма. — Держи, — парень слева тянет ему сигарету, помогает зажечь и вновь получив порцию благодарности протягивает руку. — Вадик. — Олег, — ловко придерживая гитару локтем, отвечает Волков, — будем знакомы. Вадик улыбается Олегу, Олег улыбается Вадику и оба ещё не знают, что снова так искренне улыбаться им получиться не скоро.