Ничерта романтичного в птичках!

Серёжа вырисовывал на разбитых костяшках Олега неровные цветы. Чернила попадали в свежие ранки. Это не то, в чем нуждается растущий организм, и какая-нибудь Светлана Павловна их точно бы отругала за столь бессмысленный риск, но мальчикам было все равно. Им не были важны последствия или что-то иное, находящееся за пределами кладовой.  — Красиво, — комментирует Олег работу друга. Костяшки чуть пощипывают, вокруг неприятно пахнет бытовой химией, кружится голова, да и цветы не особо видны в скрывающей их темноте. Но он не может сказать иначе.  — Да криво все, — Серёжа знает, по голосу слышит, что Олег смиренен и терпим к нему. Поначалу это неимоверно раздражало его. Всюду виднелась кромешная фальшь. Однако мальчик вскоре понял, что друг хранит все его подарки, даже схожие с найденным где-то на свалке мусором, искренне засматривается на рисунки и даже готов выслушать их задумку, идею и сюжет. Серёжа очень любил искусство. В любом его виде. Но рисование было самым доступным для обывателя обычного питерского детдома. Он перерисовывал картинки из книг, настоящие картины известных всему миру творцов или, в крайних случаях, придумывал что-то сам, охваченный мыслью, а может даже событием. В какой-то книжке, ветхой и пожелтевшей с годами, Серёжа вычитал, что картина должна нести в себе сюжет. Он смутно помнил, что конкретно там было написано, однако был настолько преисполнен прочитанным, что смысл появился во всем. Даже там, где его по сути и быть не должно. Это особо ярко проявлялось в первые пару месяцев после прочтения, пока впечатление затмевало реальность, которая все же достигла его. Бессмысленная в любом ракурсе и перспективе. Увядшего цвета стены и куча кричащих детишек, оставленные в них, брошенных, как и Серёжа. Оттого, что потеряли надобность, как вазы, в которые воспитателя уже года три не ставили цветы, они становились такой же бессмысленницой. Но рядом с Олегом он видел смысл в себе. В цветах, что покрывают следы бурной драки, никак не вернут огрубевшую, из-за неодноразовости случая, кожу к своей прежней нежности и сотрутся так же быстро как появились. В еле слышное дыхание замершего в ожидании друга. В его глазах, непрерывно следящих за каждым движением потрясывающей руки. Мальчик проводил по одной линии по два, по три раза, лишь бы время таких редких моментов уединения от общего балагана чужих лиц длилось дольше, щадило его. Лишь бы этот момент не ощущался мгновением, которое пропадёт среди себе подобных. Серёжа не мог описать все, что тысячами слов переполняло его изнутри. Ему хотелось придать этому форму, выразить на листе бумаги, а после показать Олегу, чтобы он тоже почувствовал эту же бурю в себе. Да вот только как материализовать то, что априори не может иметь форму. Только желание вырваться на волю и заполнять, заполнять пока не только Серёже, но и всему миру не станет невозможно вздохнуть. Кое где появляются маленькие лепесточки и волнистые стебельки. Мальчик отдаляет руку от себя, думает, выглядя при этом как настоящий знаток своего дела, и решив, что последующие штрихи будут лишними, бросает ручку на пол. — Готово, — он ловко, что вовсе не свойственно его меланхоличному поведению, приподнимает ладони ближе к лицу Олега, чтобы тот в полной мере оценил рисунок. Тощие пальцы буквально протекают между пальцами друга. Лишь бы ему правда понравилось. — Здорово получилось, — Олег улыбается уголками губ. Серёжа, до печали нервный Серёжа, трясётся. И от этого всегда так больно. — Правда, очень красиво. Что его пугает вновь? Мальчик кивнул. Его рыжие волосы, что до этого прятались за ушами, вновь выбились вперёд. Растрепанный, косящийся куда-то вниз, прикусивший край истерзанной губы, Серёжа не отдавал себе отчёта в собственных действиях. — Хочешь — нарисуй ещё что-нибудь, — предлагает Олег, чуть вытягивая и углубляя переплетение пальцев. — Нам уже пора, — резко вырываясь и вновь закидывая пряди за уши, Серёжа принимается на ощупь рыться в лежащим возле бока рюкзаке. — У меня с собой салфетки, давай сотру. — Зачем? — озадаченно спрашивает Олег. Он притягивает руки к себе. Вряд-ли Серёжа сейчас полезет к нему так близко. Иногда тот боится даже прикоснуться к Волкову. Прижимает руки к груди, не боясь неловким движением испортить светлую майку. Ручки тут не самые качественные, сколько слез потеряли неосторожные детишки, переписывая работы с жирно размазанной посередине предложения пастой. — Ты так идти собрался? — Серёжа удивляется, его брови выразительно вздымаются вверх, отчего он выглядеть даже в какой-то степени напуганным. — Ну да, — Олег не совсем понимает реакцию друга. Ему легко уловить повадки рыжего, проследить непростую цепочку его подавленного настроения, понять, кто его обидел и кому вследствии придётся не сладко, но мысли, что сам Сергей не мог себе объяснить, оставляли Олега вне познания. — Зря рисовал что-ли? — Но, — Сережа замялся, — они же снова будут называть тебя пидором… Нижняя губа горе-художника давно была истерзана вечными закусываниями. Кое где уже начала просачиваться кровь, которая быстро слизывалась кончиком языка. Олег не мог оторвать свой взгляд от таких манипуляций друга. И чем больше он себе это позволял, тем бешенней колотило сердце. Руки, сложенные у грудной клетки, чувствовали, как сильно оно хочет вырваться на свободу. Ему надоело замирать при виде этого… Этого… — Ну и пусть, — гордо заявляет Олег. Он поднимает руку повыше, к свету. Рассматривает, проводя карими глазами по линиям стеблей. Чернила чуть поблескивают от солнечных лучей, пробивающихся в маленькое окошко. Улыбка растягивается на его лице. — Я им снова рожи набью. Да так, чтобы цветочки этим ублюдкам в кошмарах снились. Сережа смеется. Смех приглушенный, так смеются джентльмены, аристократы или попросту люди, живущие в культурной среде. Олег никогда не понимал откуда в нём столько интеллигентности, ведь дерьма он повидал не меньше него. Но рыжему мальчику шло быть заглушенным громким хохотом друга. Он был окружен теплотой веселья, она согревала сильнее потёртой толстовки. А вот руки, неожиданно оказавшиеся на плечах, уже обжигали. Серёжа сразу утих. Поддаваясь страху его тело дернулось, попыталось отпрянуть назад, но лишь больно ударилось о стоящую позади полку. Сверху что-то громко задребезжало и, чудом не задев мальчика, упало. Пустая банка из-под краски. Судя по стёртой этикетке, где можно было разобрать только какую-то старинную, утратившую место на прилавках марку, она стояла тут с советских времен. Каким каменным Олег не выглядел, внутри все время что-то дребезжало, работало не только чтобы сохранить жизнь, но и походу сделать её трудней. Будь судьба более благосклонна, может это как-то и сыграло ему на руку, но она никому не делает поблажек. За это Олег был ей даже благодарен… За Серёжу. Пугливого, стеснительного, по-девичьи нежного и такого грубого в своей отчужденности от всех Сереженьку. Его всегда было мало, как и воздуха на двоих в этом жутко душном помещении, но он не смел позволить себе больше. Олег пытался установить с ним зрительный контакт. Держал голову чуть наклоненной, чтобы их глаза были примерно на одном уровне. Серёжа не был шипко низким, это учитывая, что он с каждым месяцем становился все выше (оттого болезненная худоба приближалась к своему пику). Олег тоже не являлся великаном, может на каких-то пару сантиметров выше. Но когда Серёжа ежился, вжимал голову в плечи, он становился значительно меньше. Как сжавшийся котёнок. Примерно такого же роста, как при появлении в приюте. Олег, конечно, не мог так точно это утверждать, однако общий силуэт идеальной груши для избиения старшиками был так же чёток, как и тогда. Сережа не понимал что от него хотят. Его глаза блуждали повсюду, старались сосредоточиться на какой-то любопытной детале местного «интерьера», а вокруг, как на зло, не было ничего интересней Олега. Приходилось ненароком вскидывать взгляд на него, сидящего на расстоянии вытянутых рук. На расстоянии сжимающих его растянутую толстовку рук. Серёжи не хватало больше чем на пять секунд. Снова стеллажи, проколотый физкультурный мяч, невнятный мусор, скрип двери… Между мальчиками словно прошла волна электрического тока. Они молниеносно отпрянули друг от друга. Олег поспешил спрятать обе руки за спину, опёрся на них. Серёжа подтянул к себе рюкзак. Оба пристально смотрели на две разъярённые фигуры, из-за спин которых пробивался слепящий дневной свет. К сожалению, даже он не был в силах скрыть личность так бесцеремонно потревоживших их покой директрисы и воспитательницы. В их крике то и дело проскакивала фамилия Олега. Волков. Волков. Они не переставали обращаться к нему, добавляя при этом «выродок» или «душегуб неблагодарный». Это было смешнее всего. Потому что совершенно не соответствовало Олегу. Он просто понимал — кулаки здесь главная валюта, и хорошо бы всем платить по счетам. Не более. Из подсобки его грубо выдернули за плечо, прямо как морковку с грядки. Он даже не сразу смог удержаться на ногах и чуть не полетел на скрипящий пол. Несмотря на это Олег держался мужественно, молчал, чтобы не вызывать мотора, но голову не опускал, как того обычно требовали. В последствии вовсе скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, как ему плевать на все оскорбительные эпитеты. Это тоже не осталось незамеченным. Экая наглость. Зазнавшиеся взрослые всегда найдут вас недостаточно уважительными к ним. И не пытайтесь прятаться, как это сделал Серёжа, вжимаясь в самый тёмный угол, страх перед своим влиянием они любят куда больше упёртого сопротивления. — А ты чего там забился, Разумовский, — директриса вытянула свою дряблую, обвитую бусами шею, заглядывая за стоящего в самом проходе Олега. Он не хотел, чтобы и Сергею досталось. Серёжа ведь ничего не сделал, его там даже не было, и знал о драке мальчик лишь со слов друга. Олег попытался аккуратно приподняться на носочки, чтобы этой жирафихе было видно как можно меньше и интерес пропал. — Я тут ничего, — и не оправдал себя, и плану помешал. Робкость убивала в нем дипломата. Ну ничего, это только второй год его прибывания в детдоме. — Вы что там делали? — грозно, дожидаясь точного ответа, как отчёты, которые должно быть ей каждую ночь сняться, спросила директриса. — Пили? Мало того, Волков, что ты драку затеял, так ещё и отпраздновать со своим дружком решил. От тебя я такого Разумовский не ожидала. Олег поморщился. Ну до чего невыносимая женщина. Дракониха. Только вместо трёх голов три подбородка. И Олег считал своим долгом защитить Серёжу от этого чудища. — Да не пили мы, — возмутился он, — могу дыхнуть даже. Как же ему сейчас хотелось разом съесть пачку мятных жвачек и подуть прямиком в разрумяненное лицо. Чтобы слизистая глаз ощутила ароматный запах орбита, а нарисованные нити бровей свелись от навязчивого дискомфорта. — Ну даже если не пил, — Олега возмутило это «если», — то драка точно была. — Ну была. — И все говорят, что ты первый начал, на ровном месте. — Да, я первый ударил, — Олег судорожно думал, что стоит рассказывать, а о чем лучше умолчать. — Но бить было за что. Он Серёжу моего обидел, вот и получил по заслугам, чтобы справедливость восторжествовала. Моего?! Всё же Олег внутри себя побаивался. Тут так вообще был готов под землю провалиться. Ну подумаешь, не так предложение сформировал. Лишь бы эти ведьмы не придрались. — Ах вот оно как, — она отнеслась к словам мальчика как всегда несерьёзно, чуть ли не открыто высмеивая его. — Тогда для справедливости должен был бить твой Серёжа, не так ли? Олег замялся. Ему хотелось вступить в самую разгоряченную дискуссию, которую он только мог устроить, но он молчал. Излишняя ругань сейчас ни к чему хорошему не приведёт. — Похоже, что в вашем супер-геройском кодексе недочёты, — она открыто издевалась над ним. — Волков, правда, не смеши, — подала голос воспитательница, — если бы тебе воздавалось все твоё поведение, то ты бы уже давно в колонии для несовершеннолетних сидел, а не по кладовкам с Разумовским прятался. Ты нам вечно гадости делаешь, как зверь на детей кидаешься, учиться не хочешь, а мы тебя всё, дуры, жалеем, не хотим будущее портить. — Да какое там будущее, Галина Павловна, это тут он думает, что все ему с рук сходит и сходить будет. Но знай, Волков, взрослая жизнь — это не две простодушные женщины. Там у тебя не будет никого. Разумовский небось в университет поступит, если по твоим стопам не пойдёт. И будешь ты один. Уголовником. — Вот тебе и вознесется, — они засмеялась. Противно. Словно это было шоу уродов. Смех колол. Глаза Олега опустились вниз. Пальцы сжались в кулаки. Ногти чуть отросшие и способные чуть сбавить эмоциональное давление. Но тревожила его лишь одна мысль: «как там Серёжа». — Так что, Волков, мечтать не вредно только перед сном. Вот там будь кем захочешь, а в обществе ты человек и веди себя по-человечески. Последнее предупреждение тебе даю, понял? — Олег кивнул. Его трясло от желания забежать обратно в кладовую, к Серёже, запереться и упав в объятия друга, умереть для общества. Ему был важен только этот рыжий мальчишка, остальное — просто нюансы имеющие место быть. — Но наказание тебе все равно не избежать. Потому сегодня вечером пол в столовой будет ждать пока ты его помоешь, — она упивалась мыслью о собственной правоте, голос выдавал гордость за каждое слово. На деле женщина была не лучше коррумпированного судьи, купленного за жалкие копейки. Олег вновь кивнул. Он чувствовал себя уничтоженным. Проиграть этим двум мегерам ему было не стыдно, по-другому они бы не отстали, но сделать это, пасть так низко, перед Серёжей… Олег понимал, что друг навряд ли вновь увидеть в нем защиту. Мальчик будет смотреть на него как в зеркало. А к зеркалам Серёжа почему-то испытывал неприязнь. Олег не двинулся с места даже когда женщины скрылись за поворотом. Внутри он ощущал полный крах. Повернуться к другу для него было равноценно признать свою слабость. Да и немое выжидание чуда выставляло его не бесстрашным героем, а горделивым дураком. — Да не слушай их, Олеж, — Серёжа выбрался из своего убежища и подошёл к другу. На плече болтался не раз штопанный портфель. Обе штанины были перепачканы в пыли. — Этим сукам лишь бы языком трепать. — Знаю, — коротко, но все же как-то тоскливо бросил мальчик. — И не оставлю я тебя никогда. У меня же ближе никого нет. Никому я не нужен, никто обо мне так не заботиться, как ты, — торопливо пытался поддержать друга Серёжа. Он пытался ссылаться на воспоминания, где его успокаивал Олег, но так и не понял как у него это получалось. — А убраться в столовке я тебе помогу. Весело будет. Быстро пол помочим и пойдём хлеб воровать с ужина. Серёжа задиристо толкнул Олега в бок. После в другой, не забывая забрасывать выпадающие пряди за уши. Волков не боялся щекотки, а боль от тычков была смехотворная. Однако, заметив как сильно Серёжа пытается его развеселить, поддался и принялся щекотать того в ответ. В какой-то момент рыжий мальчик уже начал молить о пощаде. Олег, послушав его, отстранился, тяжело дыша от смеха. — Ты весь в чернилах, — Серёжа указал пальцем на самое крупное пятно, расположившееся на краю майки. — Ты тоже, — Олег указал на такую же чернильную кляксу. Серёжа поднял руки друга и без капли печали сказал: — Ну вот, говорил же, что до вечера не доживут.