Я буду слышать твой голос

      Робин боится фейерверков.       От зорких глаз Ханаби не ускользает её странная реакция на зажёгшийся бенгальский огонь в её руках, пока они стоят на палубе Лучезарного шпата. Видит, как Робин вздрагивает, рефлекторно отходя на шаг назад, а потом с тихим вздохом опускает сложенные в замок руки и возвращается на своё место, бросая секундный взгляд сначала на огонёк, а потом в укрытое нежными и лёгкими облаками небо.       Приходя на концерты Робин, Ханаби не раз замечала, как та слегка вжимала голову в плечи от резких звуков тех же хлопушек, но упорно продолжала петь ради преданных фанатов, одной из которых Ханаби уже являлась. Вскоре она начала приходить на выступления без хлопушек — веселье весельем, а желание пугать Робин тогда вмиг испарилось вместе с фейерверками.       Однако, думалось Ханаби, здесь было что-то ещё, не только простая боязнь.       — И в чём всё-таки дело, пташка? — спрашивает она без привычной для неё ехидной улыбки на лице.       Робин опускает взгляд, кладёт ладонь на перила и сжимает их. Молчит долго-долго.       Актриса хмурит брови. По её нескромному мнению она достойна знать правду хотя бы частично. Особенно после всего, что она сделала и перестала делать ради Робин.       Когда они только сблизились, она без капли стеснения, которого никогда и не чувствовала, спросила её об этом после самого первого случая, но Робин с крохотными нотами недоверия в голосе ответила, что пока не может рассказать (или боится?). Ханаби тогда лишь пожала плечами и сказала, что покорно будет ждать момента, однако она не могла так просто выкинуть эти мысли из головы.       В один момент в ней что-то щёлкнуло.       Когда-то Робин рассказывала — пусть и не в деталях, — что её подстрелили, пока она спасала местных жителей во время разразившейся войны на Касбелине-VIII.       Догадка прилетела в голову пулей.       Недотёпа, вздохнув, лишь тушит бенгальский огонь в своих руках, предварительно подув на него, и переводит взгляд на галовианку. Из-за свисающей чёлки она не может разглядеть её лицо.       Сквозь поднявшийся ветер, колышащий волосы обеих, до Ханаби доносится шёпот:       — Прости.       Всего одно слово, а мыслей от него столько, что голова начинает болеть. За что она извиняется? За то, что боялась довериться, пусть и имела для этого причины?       Она поджимает губы. Робин спустя пару секунд продолжает:       — Я знаю, как ты любишь фейерверки и хлопушки, однако меня бросает в дрожь от резких звуков. Думаю, это началось после того, как меня подстрелили, попав в шею.       Ханаби была права, но про прилетевшую в шею пулю, увы, не знала — Робин тогда рассказала ей не всё, оставив картину в голове Ханаби незаконченной. Хлопая глазами, она опускает взгляд на чужую шею, точнее на украшение на ней.       Теперь понятно, зачем она его носит.       — Я не рассказывала тебе об этом, так как не хотела, чтобы из-за меня ты перестала заниматься своими любимыми развлечениями...       Повисшая далее тишина напрягает и нервирует. Робин боится. Боится ответа. Ханаби посмеётся над ней? Скажет, что ей нет дела до её страхов? Робин не верит в это всей душой, не желает верить, отталкивает неприятные мысли из головы — знает, что теперь Ханаби вряд-ли сделает подобное, однако от Недотёпы можно ожидать чего угодно даже сейчас; слишком она непредсказуемая.       Ханаби, натянув лёгкую улыбку, залезает на перила и садится на них лицом к Робин.       — Э-эх, глупышка... — начинает она, дёргая одной ногой, закинутой на другую. — Разве ты ещё не поняла, что твой комфорт для меня важнее своего? — актриса чуть наклоняется к ней, упираясь ладонями в перила, и смотрит будто бы снисходительным взглядом ей в глаза, залитые морем недопонимания. — Если над шуткой смеяться буду одна я — это плохая шутка.       — Почему так?       — Потому что хорошая шутка — это когда весело обоим, не правда ли?       И целует в лоб.