Memento peccatorum

      После разговора с братьями, Минхо возвращается в палату, где на койке, подключённый к аппаратам, в бессознательном состоянии лежит Джисон. Закрыв за собой дверь, Ли подходит ближе к брюнету, сверля его оценивающим взглядом, после вытаскивая из парня канюли, отчего аппараты начинают предупреждающе пищать, пока не отключаются, словно они все разом сломались. Неспешно проведя пальцами по лбу Хана, поправляя выбившиеся локоны, шатен наклоняется к его лицу, кладя левую руку ему на грудь в районе сердца.       — Твоё время пришло.       Слова Лино прощальной угрозой срываются в губы Джисона, после которых его грудь перестаёт вздыматься, а сердце — биться. Пристально наблюдая за лицом сосуда ещё какое-то время, Ли наклоняется ближе, чтобы шёпот его достиг ушей Хана.       — Открой свои глаза, Хан.       Выпрямившись, Гордыня убирает руку с груди парня, внимательно наблюдая за изменениями, которые начинают происходить с Джисоном. Лицо и тело его начинают худеть, кожа становится более светлой и гладкой, шрамы и неровности исчезают, волосы становятся объёмнее, вместе с этим сменяя свой цвет с чёрного на платиновый блонд. Как только веки раскрываются, каре-зелёная радужка заполняется янтарным цветом, что напоминает своей красотой бескрайнее небо в момент заката.       Пускай глаза младшего открыты, дышать он так и не начинает, молча глядя на больничный потолок, точно неживой. Перед глазами быстро мелькают воспоминания прошедшей ночи, что пробуждают чувство паники внутри парня, завладевая им. Резко набрав воздух в лёгкие, Хан начинает жадно дышать, проверяя подвижность своих конечностей. Как только он понимает, что они его слушаются, тут же приподнимается, судорожно задирая низ больничной рубахи, пальцами проводя по гладкой коже, на которой нет и следа от сквозного прокола или медицинского вмешательства. Из-за множества вопросов, которые роились у него в голове, Джисон не сразу замечает, что он находится в больничной палате не один, но стоит ему наконец заметить шатена, как младшего накрывает волна различных эмоций, среди которых более остро ощущаются: злость, обида, ненависть, и это всё вызывает в нём страшное чувство боли.       — Держи свои эмоции под контролем. — Минхо спокоен и это раздражает.       — Под контролем? Под контролем?! — Хан начинает повышать голос, чуть ли не срываясь на крик. — Меня насквозь проткнуло прутом, я чуть не умер, а ты говоришь мне держать эмоции под контролем?!       — Ты и так умер.       — Что? — на краткий миг младший точно выпадает из реальности, при этом ощущая подступающий гнев внутри себя. — Что за чушь ты несёшь? — сведённые брови, поджатые губы и расширенные зрачки глаз, устремлённые на Ли, всё во внешнем виде младшего кричит о том, что он злится.       — Если не успокоишься, то от твоих действий могут пострадать все, кто находятся в этой больнице. Ты этого хочешь?       — Как мои эмоции могут навредить им? Хватит нести этот собачий бред!       Свет в палате начинает мигать, предметы дрожат, а стены покрываются мелкими трещинами, что шокирует и одновременно пугает Хана, сменяя все негативные эмоции на непонимание, и всё сразу прекращается, словно ничего и не было. А Лино так и продолжает спокойно стоять, наблюдая за светловолосым безразличным взглядом.       — Что это сейчас было? Землетрясение?       — Нет. Это сделал ты.       — Я?       — Да. — Гордыня опускает взор на руки Хана, и он повторяет за шатеном, обнаруживая у своих рук сгустки какого-то чёрного дыма, отчего пугается во второй раз, пытаясь смахнуть его. — То, что ты видишь, называется тёмной энергией, про которую я тебе рассказывал. Сейчас ты не способен ей управлять, но она повинуется твоим эмоциям, которые ты испытываешь. Поэтому, если не хочешь, чтобы пострадали невинные люди, сохраняй спокойствие.       — Что за чертовщина вообще происходит? — Джисон поднимает озадаченный взгляд на старшего. — Что ты со мной сделал?       — Я помог тебе переродиться. Стать уникальным, неповторимым существом. Отныне ты новый, восьмой смертный грех.       — Что…       — После того, как ты был ранен, — пока Гордыня рассказывает Джисону, как всё было, трещины на стенах начинают затягиваться, — Алчность с Завистью приняли решение начать твоё обращение, ведь ситуация была критичной. На пороге смерти ты сумел съесть глаза, что дал тебе Алчность, поэтому ты остался в живых. Но полное обращение могу провести только я, поэтому тебя пришлось поместить в больницу, чтобы твоей оболочке оказали помощь, и ты смог набраться сил. Как только ты стал стабилен, я завершил процесс обращения и помог тебе переродиться. Где-то несколько минут назад ты умер, будучи человеком, и пробудился, уже будучи пороком.       — Каким ещё пороком? О чём ты, Лино? Если это всё шутка, то она уже затянулась. Пожалуйста, прекрати говорить такие странные вещи, меня это пугает. — голос предательски дрожит, как если бы его поставили перед сложным выбором: убить или быть убитым. — Или, может, я просто болен и сейчас нахожусь в коме? А всё, что со мной было, просто игра моего сознания? Да… Скорее всего так всё и есть. Я просто болен. — на лице появляется улыбка, но далеко не радостная.       — Ты мёртв.       — Нет…       — И ты больше не человек.       — Прекрати…       — Отныне ты смертный грех.       — Я сказал тебе прекратить!       В здании раздался оглушительный хлопок, похожий на взрыв, из-за которого здание содрогается. Спустя мгновение послышались крики ужаса вперемешку с топотом и сигналом сирены.       — Говорил ведь, держи свои эмоции под контролем. — схватив младшего за подбородок, Гордыня устремляет пустотой взгляд в янтарные глаза, что наполняются слезами. — Хочешь или нет, но тебе придётся смириться с тем, что больше ты не человек. Отныне ты не принадлежишь миру людей и каждая твоя эмоция может навредить любому, кто находится рядом с тобой. Чем раньше ты примешь свою сущность, тем меньше людей умрёт из-за тебя. Решать только тебе.       Резко отпустив Джисона, по щекам которого скатываются горькие слёзы, Лино возвращает прежний цвет волос и глаз младшему, после чего покидает палату перед тем, как в неё забегает обеспокоенная медсестра, пребывая в шоковом состоянии из-за произошедшего. Поэтому она не удивляется тому, что пациент со смертельной раной пришёл в себя уже спустя несколько часов после сложной операции. Она торопливо интересуется у брюнета, всё ли с ним хорошо, после чего спешит проверить других пациентов, оставляя Джисона наедине с безысходностью, что необратимо заключает его в свои леденящие путы.

***в тени***

      — Не опасно ли оставлять его в таком состоянии? Он ведь может кучу дел натворить. — Хван переводит вопросительный взгляд на Феликса и Чонина, что лишь молча наблюдают за новым грехом. — Ээй, я с кем говорю?       — Полагаю, — начинает Ян, — пока он не примет свою сущность, Лино будет сдерживать его силы, чтобы не вызвать вмешательство небес.       — Кстати, вас не смутил цвет его глаз? Разве он не должен быть у него золотым или алым и золотым, как у Минни?       — У Уныния уже оба глаза вновь золотые, а тут всё иначе, Джинни. Из-за того, что его душа была наполнена не только энергией мира людей и Гордыни, но и энергией остальных грехов, он объединил их в себе, отчего его глаза и приобрели янтарный цвет. — Алчность наклоняет голову в бок, озадаченно глядя на новоиспечённого брата. — Но вот что мне интересно. Раз он был человеком, то у него может и не быть истинной формы, что уж говорить про первоначальную. Тогда почему к нему вернулся прежний цвет волос и глаз?       — Думаю, тут тоже постарался Лино. — решает высказать своё предположение Зависть.       — И почему же ты так считаешь? — вопрошает Блуд, глядя на Чонина.       — Потому что, как мы можем сливаться с людьми, так и небесные создания тоже. А оставь Гордыня всё, как есть, им не составит труда распознать в нём нечисть. В любом случае, пока он не примет свою судьбу, Лино будет защищать его. Всё же он столько сил и времени потратил на это обращение.       — Ладно, пошлите. Тут больше нечего делать. — после своих слов Алчность сразу исчезает, оставляя братьев.       — Вы с Ликсом всё ещё в ссоре?       — Не сказал бы. Благодаря тебе, Хёнджин, мы с ним смогли спокойно поговорить и всё решить. Но думаю, отныне мы не будем с Феликсом так близки, как раньше.       — Тебя это расстраивает?       — Ни чуть. Будь что будет.

***три года спустя***

      — Наконец-то, решил смириться?       Заваривая кофе на кухне своего дома, Лино поворачивается лицом к, появившемуся из портала, Джисону, поднося кружку к губам и делая несколько глотков.       — У меня всё равно нет другого выбора. — Хан пытается говорить спокойно, без эмоционально, сдерживая в себе все неприятные чувства, что появляются при виде беззаботного лица Лино.       — Ты прав. Но ты принял свою сущность уже тогда, когда пошёл за помощью к Похоти.       — Так ты знал.       — Я бы всё равно узнал. Даже то, что ты сейчас самостоятельно воспользовался порталом, чтобы переместиться ко мне, уже говорит о том, что тебе помогали.       — Научи меня контролировать эти силы.       — Не хочу. — Гордыня отвечает быстро и легко, слегка пожимая плечами.       — Не хочешь?       — Нет.       — Что значит нет? Я стал таким из-за тебя. По твоей вине я больше не человек, и люди вокруг меня страдают. Я даже не могу навестить своих родителей по твоей вине. И теперь, когда я решил принять себя, ты говоришь, что не хочешь? — всё начинает трястись, пока вокруг Джисона собирается сгусток тёмной энергии.       — Только посмотри. Я тебе всего лишь отказал, а ты уже не контролируешь себя. Чем же ты занимался все эти три года, раз так и не способен сдерживаться?       — Лино, я прошу тебя, научи меня контролировать это! — Хан срывается на крик, после которого неожиданно чувствует тепло и привкус кофе на своих губах, отчего ошарашенно отходит назад, запинаясь о свои же ноги и падая на пол, рукой прикрывая губы. — Т…ты… Что ты…       — Это ведь первый раз, когда я тебя целую? — но Джисон ничего не отвечает, пытаясь скрыть своё смущение, отводя взгляд в сторону, на что Ли слегка посмеивается. — Какая ирония. Одним своим видом я могу вызвать в тебе негативные эмоции, но стоит мне тебя поцеловать, как ты тут же успокаиваешься. Я научу тебя, как быть пороком, но для начала обуздай свои эмоции.       — Я ненавижу тебя.       — Ты зависим от меня.       — По твоей вине.       — Ошибаешься. — Лино садится на стул, перекидывая ногу на ногу, наблюдая за сидящем на полу братом. — Ты сам привязался ко мне. И это только твой прокол. Я не заставлял тебя влюбляться в меня.       — Ты ужасен.       — Такова моя натура. — воцаряется тишина, которую прерывает тихий стук поставленной кружки на стол. — Поднимайся, я сделаю тебе чай. И прекрати кусать губы до крови. Ещё человеком у тебя была эта идиотская привычка, когда что-то шло не так.       От услышанного Джисон поднимает удивлённый взгляд на старшего, что уже стоит к нему спиной и делает ему чай. Закусив нижнюю губу, Хан всё же поднимается с пола, подходя к столу и усаживаясь за него рядом с местом, за которым сидел Ли.       — Ты помнишь такую мелочь.       — Я помню всё, что связанно с тобой: все твои привычки, все шрамы, которые у тебя были, что тебе нравится и что ты ненавидишь. Я наблюдал за тобой с твоего младенчества и находился рядом в течение восьми с половиной лет. Для меня эти мгновения ничто, но я помню всё.       Вернувшись назад к столу, Минхо протягивает кружку с чаем Джисону, садясь обратно на своё место, делая несколько глотков кофе в ожидании, когда младший задаст интересующий его вопрос. И ждать приходится не долго.       — Когда ты понял, что я влюблён в тебя? — Хан не поднимает на старшего взгляд, рассматривая своё отражение в кружке чая, поглаживая её большими пальцами.       — За несколько месяцев перед смертью моих, якобы, родителей. Уже тогда ты смотрел на меня по другому.       — По другому? — брюнет всё же решает посмотреть на Лино.       — Да. Тогда ты смотрел на меня так, словно я стал смыслом твоей жизни. Тогда-то я всё и понял.       — И всё равно продолжил играть со мной.       — Это была не игра, а моя задача для достижении цели. И ты был той самой целью.       — Скажи, ты хоть когда-нибудь видел во мне нечто большее, чем просто цель?       — Никогда. До самого конца ты оставался для меня только сосудом.       Хан вновь замолкает, крепче сжимая в руках кружку, всё же решая отпить из неё, будто это поможет ему унять ноющую боль где-то глубоко внутри.       — Феликс сказал мне, что ты почувствовал вину передо мной.       — Ха, — Гордыня безобидно выдыхает, растягивая уголки губ в лёгкой улыбке, — он не только догадлив, но и болтлив.       — Разве это не значит, что ты что-то чувствовал ко мне?       — Отнюдь.       — Тогда как ты это объяснишь?       — Легко и просто. — Гордыня ставит кружку на стол. — С самого начала твоя душа была особенной, хоть я и отрицал это.       — Особенной? Это как?       — Твоя душа была не такой, как у остальных. Она была способна не просто принять в себя мою и тёмную энергии, но и объединиться с ними. Люди с такими душами рождаются довольно редко, поэтому мне повезло найти тебя. Ты был ещё малышом, когда я понял, что ты станешь нечто новым. И я был прав. Ты первый порок, что может испытывать чувства. И единственный среди всей нечисти, кому не страшны небесные силы.       — Но разве вы не испытываете чувства?       — Нет. Мы можем отыграть их, но не испытать.       — А как же чувство вины, которое ты всё же испытал?       — Я поддался твоему влиянию.       — О чём ты?       — Как я влиял на твою душу, передавая тебе свою энергию, так и ты влиял на меня своими эмоциями. Я почувствовал вину лишь потому, что был слаб тогда.       — Но… Разве тогда это не значит, что ты вновь можешь почувствовать что-то, если я буду рядом?       —Ты в любом случае будешь рядом со мной, у тебя нет другого выбора. Но это ничего не изменит.       — Почему?       — Потому что в тебе больше нет души. Ты мог влиять на меня лишь тогда, когда был человеком. Но ты больше не человек, отныне ты мой брат, грех Зависимости. Как бы ты не старался, как бы сильно этого не желал, я не буду любить тебя. И не потому что не хочу, а потому что не могу. В конце концов нельзя любить тем, чего нет.       — Это слишком жестоко…       — Мир сам по себе жесток, а люди делают его более жестоким, взращивая в нём несправедливость.       Хан ссутулится, прекрасно понимая, что Гордыня прав. Не только мир, но и люди сами по себе жестоки, даже если на них никто не оказывает влияние. Но младший всё равно не может простить старшего за то, что он выбрал именно его, ведь если бы на его месте оказался кто-нибудь другой, сейчас Джисон мог жить спокойной жизнью вместе с Юми.       — Знаешь, а я ведь до сих пор люблю тебя…       — Знаю. И это поразительно. Я причинил тебе столько боли, решил тебя дорогого человека, отнял твою жизнь, но ты всё ещё продолжаешь любить меня. Кто бы мог подумать, что твоя привязанность ко мне станет твоей сутью.       — А что произошло с тем существом?       — С каким?       — Ну с тем, что ранил тебя на смотровой площадке.       — А, ты про Чревоугодие. Я разбил его ядро.       — Получается, нас не восемь, а семеро?       — Ооо, говоришь про себя от лица греха. Прогресс. — первый порок самодовольно хмыкает, на что Хан лишь хмурится. — Нет, нас восемь. Несмотря на то, что я разбил ядро Чревоугодия, его осколки были переданы Создателю. Вскоре Он восстановит его, а я помогу брату появиться в мире людей вновь.       — Но Хёнджин говорил, что уничтожение ядра обозначает полное уничтожение любого существа.       — И это так. Но я не уничтожил его ядро, а лишь разбил. Поэтому вернуть Чревоугодие не составит проблем. Зато, он будет прямо, как ты.       — Как я? Хочешь сказать, он станет мной?       — А до тебя всё так же туго доходит, Хан-и. — и вновь Лино слегка смеётся, подпирая лицо рукой, глядя на Джисона с мягкой улыбкой. — Нет. Он так же ничего не будет знать, как и ты. Его придётся всему обучать заново. Чревоугодие ничего не будет помнить из своего первого существования, он будет точно чистый лист.       — Значит, ядро можно не только уничтожить, но и просто разбить?       — Именно. В первом варианте идёт полное уничтожение, а во втором лишь частичное. А что, хочешь уничтожить моё ядро?       — Ты знаешь, что при всём своём желании я не смогу этого сделать.       — Всё ещё боишься потерять меня?       — Не хочу быть одиноким, пускай ты и сделал из меня чудовище.       — Смотри, я могу стать твоей слабостью, которой захотят воспользоваться другие.       — Значит так тому и быть.       — Ты начинаешь говорить, как истинный порок Зависимости. — Минхо кладёт руку на голову младшего, заботливо поглаживая его. — Если бы я мог испытывать эмоции, я бы вновь почувствовал себя виноватым.       — Почему ты так в этом уверен? — Джисон поднимает на Лино взгляд в котором ютится надежда.       — Потому что я множество раз отыгрывал эту эмоцию и один раз смог по-настоящему испытать её, поэтому знаю.       — Знаешь, я сейчас как раз испытываю это чувство.       — В самом деле? — Гордыня убирает руку с волос Зависимости. — И почему же?       — Потому что не смогу сдержать своё обещание, которое дал Юми.       — Какая жалость.       Минхо усмехается, что не ускользает от Джисона, но младший ничего не говорит. Лишь терпит колющую боль от того, что он навеки привязан к тому, кто сгубил его. Ему остаётся лишь смириться с тем, что его судьбу решили за него в тот самый момент, когда он появился на свет.       — А что с тёмной энергией?       — А что с ней? — парирует Гордыня.       — Разве по твоей задумке она не должна объединиться с энергией преисподней?       — А я погляжу, Алчность с Похотью зря время не теряли, введя тебя по минимуму в курс дела. — откинувшись на спинку стула, запрокидывая голову назад, отчего кадык отчётливо виден, Минхо вытягивает вверх руку, около которой собирается небольшой сгусток тёмной энергии, что начинает извиваться меж пальцев греха. — Тёмная энергия мира людей начала объединяться с энергией Геенны ещё в тот момент, когда ты только переродился. Но происходит это не быстро, в конце концов мир огромен и нужно время, чтобы повергнуть его в хаос.       — Значит, все люди будут обречены на страдания? Даже мои родители?       — Хан-и, — Лино переводит на Джисона пугающий своей холодностью взгляд, — у тебя больше нет родителей. Есть только твои братья и я. Ты больше не человек, так что забудь про всех, кто тебе был дорог.       — И тебя мне тоже следует забыть?       — Если сможешь — да. Вскоре небеса заметят изменения в мире людей и не станут более отсиживаться в стороне. Ты идеальное оружие против их сил, что могут погубить нас. Поэтому для тебя же будет лучше не иметь слабостей, не в виде родителей, не в виде меня.       — А если я не хочу?       — Тогда исчезни и не появляйся больше передо мной. Мы, смертные грехи, не должны иметь слабостей.       — А что, если я хочу иметь эти слабости? Ведь пока они у меня есть вместе с моими эмоциями, внутри я всё ещё остаюсь человеком, пускай душа моя уже мертва.       — Тогда стань моим живым щитом. Будь готов отдать своё существование за меня, будь готов избавиться от всех, кто захочет навредить мне, будь готов пойти против самого Создателя. И тогда я защищу твоих родителей.       — Но… Кто тогда защитит меня?       — Никто. Либо ты станешь полноценным пороком, либо станешь моим живым щитом.       Джисон сдавливает кружку с такой силой, что она разбивается, впиваясь осколками в ладони порока, который никак не реагирует на это, пустым взглядом смотря на полученные раны. Минхо притягивает к себе руки Зависимости, начиная с заботой вытаскивать осколки из них, позволяя ранам затянуться.       — У тебя есть время принять решение до того, как первые посланники небес прибудут в мир с затмением. А до тех пор, оставайся рядом со мной, чтобы я смог приглядеть за тобой.