Memento peccatorum

      Стоя на краю крыши одного из высоких зданий Гонконга, Уныние смотрит на множество ярких огней, что разгораются лишь больше. Почувствовав скопление тёмной энергии за своей спиной, лицо озаряет лёгкая улыбка.       — Всё же он послал именно тебя, Феликс.       — Ты уже успел что-то натворить? — интересуется Жадность, подходя к брату.       — Ни в коем случае. Я, как и он, занят осквернением сосуда. Надо же мне продержаться в мире людей до окончания спора.       — Тогда в чём дело?       — Ты спрашиваешь это у меня?       — А у кого мне это ещё спрашивать?       — Уверен, он просто хочет держать меня под контролем, как остальных.       — Это плохо?       — А разве хорошо? — Сынмин глядит на подошедшего к нему грех Алчности, после чего отводит взгляд в сторону. — Он слишком высокого мнения о себе. Мир уже не тот, что раньше. Сейчас для людей мы являемся забытой вещью, которую выдумали какие-то там давно подохшие старикашки. Но Гордыня всё равно продолжает смотреть на всех свысока, словно он властен над всеми.       — Это его сущность. И пускай некоторые из нас находятся под его контролем, он не заставит нас делать то, что может навредить нам самим.       — И ты веришь в это?       — Сынмин, не забывайся. Мы появились лишь благодаря влиянию брата на людей. Если бы не он, ни меня, ни тебя бы сейчас не было. Вся наша суть состоит из основы сущности Гордыни.       — Ты слишком привязался к нему.       — Это ты засиделся, — парировал блондин —пока Минхо пытается вернуть нам влияние над людьми.       — Напрасные усилия.       — Почему ты так думаешь?       — Это слишком очевидно. Люди уже давно перестали зависеть от каких-либо существ, даже Он более не властен над своими детищами, хотя и пытается направлять их. Все усилия Гордыни напрасны.       — Ты не только стал слабаком, но ещё и глупцом.       — Что? — Леность смотрит на рядом стоявшего брата, что неотрывно наблюдает за городом.       — Присмотрись.       Нахмурившись, Сынмин кидает взгляд вниз, заметив скопление тёмной энергии мира людей, что окутывает улицы словно туман.       — И что? Я вижу лишь тёмную энергию и всё.       — Гордыня не просто так хочет, чтобы ты вернул свои силы. Помимо осквернения душ, мы продолжаем влиять на людей, пускай и не так сильно, как было раньше. Да это и не важно. Целью брата является увеличение тёмной энергии мира людей, которую он хочет объединить с энергией преисподней. А когда это произойдёт, мир вновь погрузится в хаос. Если бы ты не отсиживался так долго в Геенне, то сразу бы заметил изменения в мире людей.       — Он является лишь пороком, ему не под силу осуществить задуманное. Да и высшие демоны не позволят ему самовольничать.       — Уже позволили.       Вздрогнув, Уныние и Алчность оборачиваются назад, увидев стоявшего позади них Гордыню, что хоть и выглядел спокойно, однако исходящая от него аура заставила не только Сынмина, но и Феликса напрячься.       Гордыня был зол.       — Феликс, оставь нас.       — Брат, не горячись. Он просто не знал твоих замыслов.       — Алчность, я сказал тебе оставить нас, — глаза сверкают красным, отчего второму брату приходится повиноваться и поспешно скрыться. — Я недооценил тебя, Уныние.       — О чём ты?       — Не прикидывайся дурачком, — грех медленно подходит к Сынмину, пока аура вокруг него становится лишь тяжелее и зловещей, только больше всего продолжало пугать спокойствие порока, — так умело обхитрить меня и встретиться с моим сосудом под моим ликом. Хвалю.       — Как ты…       Но его перебивают:       — Как я узнал? Уныние, в конце концов, я являюсь первым пороком, и моя сила лежит в основе каждого из вас. Именно я породил 6 пороков. Зная это, неужели ты думал, что я не замечу крупицы своей же энергии, которой не пользовался?       — Я просто решил помочь тебе. Теперь условие нашего спора выполнено и тебе осталось лишь осквернить сосуд в оставшиеся 2 месяца.       — Ты? Помочь мне? — грех начинает смеяться во весь голос, скаля заостившиеся зубы, что послужили предупреждением для Уныния. Гордыня постепенно принимал свою истинную форму греха — С чего бы это тебе, да помогать мне? Ещё и в споре, который сам же и затеял. Ставки слишком высоки, чтобы ты рисковал своей шкурой ради помощи.       — Знаю, звучит как бред.       — Потому что это и есть бред. — подойдя к краю крыши, Лино разворачивается лицом к брату, после чего его лицо озаряет лёгкая улыбка. — У меня есть другая, более правдаподобная версия. Ты хочешь избавиться от меня с помощью моего же сосуда.       — Я не понимаю, о чём ты говоришь.       — Ну как же. «Если хочешь убить меня, тогда тебе придётся как следует постараться. Попробуй для начала спасти свою шкуру разобравшись с настоящим Минхо. Ведь в конце концов именно он виноват в смерти твоей невесты». Разве это не твои слова?       После услышанного Уныние направил на Минхо тёмную энергии, а сам спрыгивает с крыши, переместившись в полёте через портал в лес. Всё вокруг белое, отчего грех Лености вначале теряется, но быстро понимает, что он переместился в место, где сейчас царствует зима. Крупные снежинки падают с неба, застилая собой даже небосвод, из-за снегопада в лесу стоит звенящая тишина, отчего день кажется пасмурным.       Осмотревшись по сторонам, Сынмин убеждается в том, что ему удалось сбежать от брата, используя исключительно свою энергию. Только он выдыхает с облегчением, как позади раздаётся хруст снега, после чего Уныние уже лежит в снегу, в нескольких метрах от своего изначального появления, перед этим пробив собой несколько стволов елей, что шумно свалились на землю.       — Вот так сбежать, не предоставив мне ответ, не очень-то красиво, Уныние.       Ким смотрит на сгусток чёрно-красной энергии, что неспешно приближается к нему. Поднявшись на ноги, Сынмин отшатывается, падая на одно колено и схватившись за одежду в районе груди. Из сгустка энергии наконец выходит порок Гордыни, что не только регенерирует оставленные энергией младшего порока ранения, но и наконец принял свой истинный облик.       Тёмно-серые стопы, словно порок прошёлся по углю, отчего его ноги покрылись сажей — такие же изменения в цвете испытали и руки греха до самых локтей. Длинные когти на пальцах рук, будто у какого-то дикого зверя, и, конечно же, те самые ползучие твари по телу своего хозяина. На лице под каждым глазом появился ещё один, чуть меньшего размера — теперь на грех Уныния смотрели четыре пары глаз. И все кроваво-красного оттенка с вертикальными зрачками. Каштановых волос более не было, теперь вместо них красуются фиолетовые локоны, из которых виднелись среднего размера отростки — рога. Одет Гордыня в чёрную рубашку с закатанными рукавами и полностью расстёгнутыми пуговицами, отчего прекрасно видно не только спортивное телосложение нечисти, но и бегающих по нему существ. На ногах же только чёрные брюки с разорванными внизу штанинами. А при каждом слове страшего, виднелись акульи зубы.       — Гордыня, ты всё не так понял.       — Если это в самом деле так, то тебе стоит постараться как можно убедительнее оправдаться предо мной, — чёрно-красная энергия продолжает окружать нечисть, что давит на Сынмина всё сильнее с приближением к нему Лино.       — Я просто хотел посмотреть на попытки твоего сосуда противостоять тебе. Ты же сам сказал, что его душа стоит того, чтобы поставить её на спор.       — Я разочарован. Ты мог придумать что-нибудь получше, — голос звучит неестественно низко, и каждое слово Гордыни будто сопровождается каким-то рыком из вне.       — Лино, я…       И вновь грех Уныния не успевает договорить, чувствуя металлический привкус у себя во рту, что наполняет его полость и даже добирается до горла, отчего Ким давится, начав отхаркиваться кровью на белоснежный снег. Рядом с красным пятном падает что-то розоватого оттенка — вырванный язык. Сынмин прикладывает руку к губам, осознав, что он не может ничего сказать, да и языка-то своего больше не чувствует.       — Так как мы с тобой заключили спор, я не стану уничтожать твоё ядро, иначе пострадаем оба, а мне сейчас это ни к чему.       Хруст — и Леность кричит в немом крике, осознавая, что старший брат не позволит ему издать и звука, чтобы не перебивать его речь. Опустив взгляд вниз, он видит свою ногу, что теперь неестественно выкручена в сторону.       — Но это не значит, что я просто так закрою глаза на твои проделки. В конце концов, как страший брат, я должен преподать тебе урок для твоих будущих замыслов против меня.       Видя, как Ким пытается отползти назад, поглощённый страхом своего же провала, Гордыня раздосадовано вздыхает, опускаясь на корточки и резко хватая Уныние за глотку, впиваясь когтями в кожу.       — Ты хотел испортить мои планы по осквернению души, но как только я узнал об этом, ты дрожишь, словно червь. Даже мой сосуд оказался куда храбрее тебя, что за позорище, — отпустив Леность, Минхо выпрямляется, надменно глядя на брата: — Тебе стоило стать грехом Трусости, ты даже наказание за свои проступки принять не можешь. Я разочарован, что породил такого брата, как ты.       И вот первый порок исчезает, оставив Сынмина посреди леса с оторванным языком, сломанной ногой и чуть треснутым ядром. Прежде чем начать регенерировать, он ждёт пару минут в ожидании появления старшего брата, но тот так и не появляется. Когда сломанные кости начинают срастаться, а язык отрастает, Уныние внезапно понимает, что он всё ещё не может говорить. И делать он этого не может по желанию Гордыни. Оглянувшись назад, он видит лишь тень брата, после чего лес всё же наполняется диким, наполненым болью криком.

***

      — Лино, ты там утонул, что ли?       Хан продолжает с перерывами стучать по двери, что ведёт в ванную комнату, где уже около часа находится шатен, и при этом не получает от него никакого ответа. Хоть для беспокойства как таковых причин нет, всё же что-то внутри вызывало волнение за друга. Теперь он прекрасно понимает, как чувствовал тогда себя Ли, стоило Хану засидеться в ванне с нехорошими намерениями по отношению к себе.       — Лино?       — Ну что, Хан? — наконец доносится до ушей брюнета недовольный голос старшего.       — Прости, просто ты долго не отвечал мне.       — Я, может, хочу снять напряжение или побыть наедине со своими мыслями. Имею же я право спокойно принять душ.       — Снять… напряжение? — бубнит себе под нос Джисон, отчего кровь начинает приливать к лицу. — А ну быстро выходи оттуда, не смей заниматься такими непотребствами в доме моих родителей!       — Вот же, разорался. Сейчас я выйду.       — Вот прямо сейчас и выходи, а иначе…       Джисон не успевает договорить, как дверь резко открывается и ему в лицо ударяет пар, что клубился в ванной комнате. Перед ним стоит его друг с недовольным выражением лица, по бокам которого прилипли мокрые волосы, с которых так и скатываются капли воды. Опустив взгляд ниже, ему предстаёт полностью оголённый торс, и как хорошо, что ниже на талии повязано полотенце. От этой картины Хан то бледнеет, то краснеет, беззвучно открывая и закрывая рот, как выброшенная на сушу рыба.       — Хан, моё лицо находится выше. Туда, куда ты сейчас смотришь, его точно нет.       — Ты… Ты! И не стыдно тебе так стоять тут!       — Тебя не поймёшь. То ругаешь меня, что я слишком долго нахожусь в душе, то ругаешь из-за того, что я поспешил открыть тебе дверь. Определись уже.       — А если моя мама тебя увидит в таком виде?       — Ой, да чего я там не видела, — женщина проходит мимо ванной комнаты с корзинкой вещей, мило улыбаясь.       — Что? — Хан озадаченно смотрит вслед своей матери, после чего глядит с подозрением на Лино.       — Что бы ты себе там ни навоображал — прекрати. Не забывай, что ты тоже парень и, когда ты был маленьким, твоя мама за тобой ухаживала.       — Это разное.       — Даже спорить не буду, — обойдя друга, Ли собирается зайти в комнату, которую ему предоставили для ночлега, как вдруг Джисон останавливает его, схватив за кисть руки. — Ну что ещё?       — Твои синяки, они уже прошли?       — Да, я на ночь мазал их хорошей мазью. А твоя губа, как погляжу, всё никак не заживёт с того дня. Небось сдираешь кожу?       — Откуда ты узнал?       — Хан, я же говорил, что за восемь лет друдбы узнал тебя как облупленного. Когда ты с чем-то не справляешься, всегда начинаешь грызть губы.       — Вот как, я и не замечал этого за собой. А, Лино, помнишь, ты писал статью про семь смертных грехов? Как же она там называлась...       — «Помни о грехах».       — Да, точно! У тебя есть какая-нибудь ещё информация по ним?       — Ну, вроде как я находил ещё что-то. А тебе зачем?       — Просто стало очень интересно. Расскажешь, что ещё знаешь про них?       — Хорошо, только дай мне в начале одеться. Или мне в таком виде тебе рассказать про них?       — А, нет-нет! — Хан спешно отпускает друга, отступив назад. — Конечно, иди переодевайся. Я пока схожу вниз, чайник поставлю.       Минхо улыбается другу, после чего заходит в комнату и закрывает за собой дверь. Поменявшись в лице, от него теперь исходило только недовольство. Посмотрев на свою ладонь, в которой появился глаз с золотистой радужкой, что был в крови, с уст срывается раздражённый цокот, после которого парень сжимает руку в кулак, и глаз тут же исчезает.       Было довольно рискованно отправляться на разборку с Унынием во время «принятия душа», но всё же Лино не мог надолго оставить своего брата безнаказанным. Тем более что Алчность достаточно задержал его своей болтовнёй, на что и был изначальный расчёт Гордыни.

***

      Сидя за кухонным столом, одетый в бежевый свитер крупной вязки и шорты чуть выше колена, Минхо буквально источает от своей персоны уют и комфорт, отчего его друг неотрывно наблюдает за ним. Шумно поставив кружку на стол, старший наконец смотрит в глаза другу:       — Ты позвал меня чтобы пялиться или чтобы поговорить?       — А, да. Прости. Просто я давно тебя не видел в этом свитере. Его тебе ведь я подарил.       — Просто он всё это время находился у твоих родителей. Было бы странно, увидь меня кто-то из наших знакомых в нём на улице, я бы тогда потерял всякий авторитет на работе. Так что в нём я чувствую себя комфортно лишь при тебе.       — Это… довольно приятно слышать.       — Насчёт грехов. Что именно тебя интересует?       — Всё, что ты смог найти для своей статьи.       — Хм… — Минхо делает задумчивый вид, после чего берёт телефон со стола и, открыв в нём какую-то вкладку, протягивает Хану: — Я ещё не успел внести это в статью, но сохранил в черновике, — отпив немного чая, Ли начинает: — Нам просто известно, что есть такие-то семь грехов, и на этом всё. Каждый из них олицетворяет своё отречение от Бога и объединяет их лишь то, что они грехи. Но на самом деле их всех объединяет кое-что другое.       — И что же это? — Джисон на краткий миг отрывается от экрана телефона, поднимая взгляд на друга, после чего вновь возвращается к тексту.       — Именно из гордыни произошло всё множество грехов и страстей — чревоугодие, блуд, жадность, тщеславие, ненависть, зависть, уныние и многие другие, через которые духи зла легко управляют людьми и порабощают их волю. Святитель Иоанн Златоуст как-то высказался: «Гордыня — начало греха. С неё начинается всякий грех и в ней находит свою опору». Также он говорил: «Подлинно ничто так не отвращает милосердия Божьего и не предаёт геенскому огню, как страсть гордыни. Если она присуща нам, то какие бы подвиги мы ни совершали — воздержание ли, девство ли, молитву ли, милостыню ли, вся наша жизнь становится нечистой».       — Погоди. Так получается, грех гордыни стоит за всеми остальными грехами?       — Именно. Священное Писание во многих местах осуждает гордыню и указывает, что именно она является источником всех страстей — в этом её особенность. Например, в Ветхом Завете, в Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова, сказано: «Начало греха — гордость». И поэтому: «Заражённых гордостным, ошибочным мнением о себе, признающих покаяние излишним для себя, исключающих себя из числа грешников отвергает Господь. Они не могут быть христианами». Этот грех святые отцы называют «семенем Сатаны».       — Потому что именно гордыня является первым грехом?       — Потому что именно из-за гордыни пал любимец Бога. В Писании сказано, что после того, как Господь создал ангелов, самый любимый из них Денница, нынче известный как Люцифер, отказался встать на колени перед Творцом своим. Это было первое проявление гордыни на свете. Грех гордыни, начинаясь порой с мелкого тщеславия и гордости, может вырасти до страшной духовной болезни. Вот почему святые отцы называли эту страсть самой опасной и наибольшей из страстей.       — А как тогда бороться с этими грехами?       — Для согрешивших остаётся возможность спасения. Святитель Игнатий говорил: «Впавший в смертный грех да не впадает в отчаяние! Да прибегает к врачевству покаяния, к которому призывается до последней минуты его жизни Спасителем, возвестившим во Святом Евангелии: верующий в Меня, если и умрёт, оживёт. Но бедственно пребывать в смертном грехе, бедственно — когда смертный грех обратится в навык!»       — Получается, даже если ты осквернён грехом, можно спастись?       — Осквернён?       — Ну, точнее, пал под силами грехов.       — Можно спасти свою душу, но не тело. И то, чтобы спастись от злой участи, нужно как следует уверовать в Господа и не надеяться на спасение, а смиренно замаливать свои грехи, открывая сердце и душу создателю своему, чтобы искренность и раскаяние твои были услышаны. Но если в тебе затаится лукавство лишь из желания быть спасённым, Господь не поможет тебе, отвернувшись от души твоей.       — Получается, как-то ещё с ними бороться бесполезно?       — Ты так спрашиваешь, словно в бой против них собираешься.       — А, да нет. Просто интересно стало, вот и всё.       — Ну, каких-то других способов противостоять грехам я не нашёл. Лишь только то, что рассказал тебе и написано в моём черновике.       — Понятно…       — Кстати, нам бы сходить в компанию, чтобы ты написал заявление на отпуск, а я заодно расчёт получу. Не могу больше задерживаться в Корее.       — Хорошо, тогда давай сегодня съездим. Только перед этим мне надо будет заехать в одно место, поэтому ты поезжай сразу к компании, а я подъеду чуть попозже.       — Только давай не долго.       — Обещаю, я быстро. Туда и обратно.

***

      Приехав к храму Чогеса, Джисон проходит Ворота Ильчхульмун, во внутренний двор. Оттуда он сразу направляется к главному зданию Тэунчжон и, прежде чем войти внутрь храма, крутит молитвенный барабан, чтобы сочетать физическую активность с духовным содержанием. Разувшись перед входом в саму святыню, брюнет идёт к статуе Будды Сокгамони и, сложив ладони перед собой в молитвенном жесте, закрывает глаза, погрузившись в чтение мантр.       — Тебя это не спасёт.       Резко открыв глаза, Хан начинает осматриваться по сторонам, но никого внутри не оказывается кроме него одного, и, кто именно это сказал, остаётся лишь догадываться. Нахмурившись, Джисон хочет вновь начать читать мантры, но в ухо словно кто-то выдыхает, отчего по телу пробегает табун неприятных мурашек, и брюнет спешно оборачивается.       Никого…       По итогу парень решает поехать к компании, так и не закончив читать мантры. Перед уходом Джисон ставит несколько палочек благовоний, чтобы хотя бы его молитвы достигли небес вместе с дымом.

***

      — Лино! — Джисон подбегает к другу, что успел не только заехать к себе и переодеться, но и купить чай. — Прости, что задержался.       — Ничего. Ты был в храме?       — Да откуда ты всё знаешь?       Хмыкнув в довольной улыбке, страший прописывает несильный щелбан в лоб брюнета:       — Просто от тебя пахнет благовониями. Вот и предположил, что ты был в храме.       — Вот чёрт, это не очень хорошо.       — Не всё ли равно?       — Думаешь, ничего страшного?       — А что такого в том, что ты перед работой решил посетить храм? Учитывая всё то, что с тобой произошло, это вполне допустимое действие. Даже желательное. Пошли лучше: чем быстрее зайдём, тем раньше уйдём.       Хан ещё какое-то время нервничает, но всё же спешит нагнать друга, теперь уже вместе с ним направляясь к лифту, чтобы после пройти к кабинету главного руководителя отдела, в котором работает Хан и ранее работал Минхо. Как выяснилось из небольшого разговора по пути, Ли уже давно написал заявление на увольнение и лишь ждал расчёта.       Прежде чем войти внутрь к руководителю, Лино предлагает другу попросить у кого-нибудь из коллег какой-нибудь одеколон или духи, если его так сильно беспокоит запах благовоний, и Хан в самом деле идёт спрашивать у кого-нибудь из сотрудников духи. А пока младшего нет рядом, Минхо, постучавшись, входит внутрь кабинета с разрешения руководителя.       — Здравствуй Минхо. Ты пришёл один?       — Здравствуйте. Нет, я пришёл вместе с Ханом. Он отошёл ненадолго поговорить по телефону.       — Как он?       — Не знаю, можно ли мне поделиться с вами о таком.       — Что случилось, Минхо? Неужели что-то не так с Джисоном?       — Если честно, — Ли осматривается по сторонам, словно проверяя, нет ли в кабинете никого ещё, после чего подходит поближе к сидящему за столом мужчине: — Хан как-то слишком быстро отошёл от гибели Юми. Даже мне всё ещё тяжело вспоминать то, что произошло, но Хан… Я ни в коем случае не наговариваю на него, просто мне обидно за Юми, она ведь была мне словно сестрой. А для Хана являлась невестой, но при этом он так спокойно проживал эти дни в отдыхе, которые вы ему предоставили после произошедшего.       — Может, он просто не хотел показывать свои эмоции?       — Я очень надеюсь на это, но вот что странно…       — Что же?       — Если вы дали ему несколько недель на отдых, тогда почему он продолжал работать?       — Что?       — Ну, я вчера видел какие-то графики в его ноутбуке, но когда поинтересовался на их счёт, то он сразу поспешил скрыть их от меня. Вы загрузили его какой-то работой?       — Нет, ничего такого не было.       — Понятно. Наверное, я ошибся, когда увидел в углу ваши фамилию и имя. Я тогда пойду загляну в отдел кадров, чтобы получить зарплату. Всего вам хорошего, Господин Мин.       — Да-да, и тебе Минхо.       Мужчина выглядит растерянным и в тоже время озадаченным, а после на его лицо ложится тень напряжения. Покинув кабинет руководителя, Минхо цинично хмыкнул, направившись в сторону отдела кадров, откуда выходит Хан, и шатен тут же меняет ухмылку на безмятежную улыбку.       — О-о, теперь от тебя приятно пахнет свежестью. Хотя и запах благовоний мне тоже нравился.       — Спасибо. А ты куда?       — В отдел кадров к ребятам, мне зарплату должны выдать.       — Понятно, тогда встретимся чуть позже?       — Хоро… — осекшись, Лино вместе с Ханом переводят взгляд в сторону кабинета руководителя, откуда стали доноситься какие-то шумы.       "Феликс, действуй."       Появившийся грех Алчности молча кивает, после чего из рук его начинает выходить чёрно-золотая энергия, и как только из кабинета выходит руководитель, она тут же обвивает его, словно змеи свою добычу.       — Хан Джисон, паразит!       — Господин Мин, что случилось?       — Тебе ещё хватает наглости спрашивать?! Из-за тебя компания несёт убытки, пока ты там отдыхал после смерти своей невесты.       — Вы же сами дали мне несколько недель выходных, чтобы я пришёл в себя после гибели Юми.       — Чушь! Мог бы проявить инициативу и выйти на работу уже спустя три дня. Как я слышал, отец твоей невесты всё равно запретил тебе присутствовать на её похоронах, а ты всё это время отдыхал за просто так, пока финансы компании летят вниз! Так ещё и из-за твоих же действий!       — Господин Мин, я не понимаю, о каких финансах вы сейчас говорите, но прошу вас следить за словами. Я не позволю приписывать сюда смерть Юми. — сжав кулаки, вены на руках и шее вздулись, пока на лицо легла тень.       — Ах ты, щенок! Ещё и тяфкать смеешь на руку, которая тебя кормит? Бесстыжий ублюдок, и как тебя только свет терпит? На халяву отдыхаешь, так ещё и компанию разоряешь. Совсем уже совесть растерял!       — Да как вы смеете…       Шлепок — и Хан растерянно смотрит в пол, пока щека начинает пульсировать от удара. Минхо тут же приобнимает друга за плечи, словно желая защитить его. — Господин Мин, я не знаю, что Вас так разозлило. Но я не позволю поднимать руку на Хана.       "Достаточно."       После этого Феликс сжимает руки в кулаки, и энергия перестаёт окутывать мужчину, отчего тот заметно успокаивается, но всё ещё находится на взводе. Пользуясь моментом и растерянностью Джисона, Ли уводит друга прочь из компании, всё ещё продолжая придерживать за плечи.

***

      Лёжа на диване в гостиной Минхо, Хан расфокусированно смотрит на статуэтку чёрного кота, что стоит рядом с телевизором. Подойдя к младшему, Лино садится на край мебели, положив руку на его плечо.       — Хан-и, не обращай внимания на его слова. Этот Мин просто жадный до одури, все это знают, и лишь ты всегда видел в нём доброго руководителя.       — Лино, почему всё это происходит именно со мной? Чем я всё это заслужил? Шатен хмурится из-за непривычного укола внутри, что заставляет его испытать неприятные эмоции от которых греху захотелось вывернуть все свои внутренности наружу. Он что, на краткий миг почувствовал себя виноватым?       "Бред. Бред. Бред. Бред. Бред. Бред. Бред. Бред. Бред. Бред. Бред. Бред. Бред."

"ЧУШЬ СОБАЧЬЯ!"

      — Хан-и, ты ничем не заслужил к себе такого отношения и всей этой истории, что с тобой произошла. Я не знаю, почему именно ты должен проходить через всё это. Если бы была возможность, я бы сразу занял твоё место без раздумий, лишь бы ты не страдал.       «Попробуй для начала спасти свою шкуру разобравшись с настоящим Минхо. Ведь в конце концов именно он виноват в смерти твоей невесты», «Ты ведь это знал, разве нет?» — в памяти всплывают слова из сна, после чего Джисон переводит взгляд на рядом сидевшего друга. В его глазах читается искреннее беспокойство, которое заставляет почувствовать Хана неприятную тошноту. Снова он подозревает Лино, когда тот в свою очередь готов сделать всё возможное, чтобы помочь ему.       "Тебе должно быть стыдно, Хан Джисон. Ты позволил себе опять сомневаться в своём близком и единственном друге лишь из-за каких-то грязных слов того существа."       — Хан, может, не будем откладывать полёт в Америку на долго и в течение пару дней уже отправимся туда? Я уверен, тебе там понравится и ты вновь станешь тем самым жизнерадостным Хан-и, которого я знаю и так люблю.       — Угу…

***

      Из колонок раздаётся классическая музыка, в воздухе витает приятный запах аромасвечей, что идеально сочетается со свежим запахом крови. Из гостиной доносятся звуки слабых шлепков вперемешку с лёгким смехом. Пройдя внутрь, Зависть застаёт танцующего брата в луже крови с очередным трупом в виде партнёра.       — Ты не меняешься, Джинни.       Грех останавливается и, переведя взгляд на младшего брата, лишь сыто усмехается Отбросив труп женщины в сторону, юноша подходит ближе к Чонину, взяв того за щёчки.       — Нини, ты решил навестить меня?       Похоть целует грех Зависти в лоб, после опуская руки вдоль тела, оставив на лице брата кровавые следы от рук.       — Меня послал к тебе старший брат. — Зависть вытерает следы со своего лица, брезгливо скривишись.       — Неужели Лино нужна моя помощь? — хмыкнув, блуд возвращается в центр гостиной, продолжив танцевать в такт музыке уже без партнёра. Грех Похоти одет в укороченный белый пиджак, что прикрывает открытый участок торса перевязанными лентами. На ногах такие же белые брюки, низ которых испачкан кровью, как и сами ступни в целом. Но больше всего выделяются ярко-красные волосы Хвана, что принадлежат его истинной форме.       — Твои волосы...       — Я просто захотел вернуть себе свой цвет волос. — он нагло перебивает младшего, даже не дослушав его до конца — Так что там с Лино?       Возмущённо цокнув, порок Зависти проходит к дивану, усаживаясь на него, лёгким движением закинув ногу на ногу:       — Я не знаю подробностей, но он просил передать, что ты ему понадобишься, как только он вернётся в Штаты.       — Интересно, что же понадобилось от меня брату? — остановившись, взгляд задерживается на Зависти: — Ты ведь тоже заметил эти изменения?       — Хёнджин, не лезь в дела Минхо. Нас не должно касаться то, что он делает. Если старшим это не понравится, тогда даже ему не избежать наказания.       — Хочешь, чтобы он пал?       — Я жажду его места и силы, а для этого он должен быть уничтожен высшими демонами или же лично его создателем.       — Вы с Феликсом так похожи.       — Возможно, потому что мы появились с ним вместе?       Но Хёнджин не отвечает, лишь загадочно улыбается.       — Так ты поможешь ему?       — У меня нет выбора, мне надо вернуть ему должок.       — Он всего лишь помог тебе с глазами.       — И всё же помог. Минхо может и обращается с нами как с ничтожествами, но всё же мы находимся под его опекой.       — Опекой? — в сторону Похоти полетело несколько шипов из энергии Чонина, от которых блуд элегантно уклонился — Это скорее похоже на отношения хозяина с его рабами.       — Ууу, теперь ты такого мнения о нём. Похоже нашему Нини промыли мозги?       — Не неси херни. Никто ничего мне не промывал, я всегда был о нём такого мнения. Но как ты и сказал, мы с Феликсом похожи, поэтому я также как и он зависим от Минхо.       — Как скажешь. — Хёнджин продолжает танцевать дальше, расслабленно улыбаясь, хотя глаза уже горят золотом от мыслей о происходящем.