Шура

      Когда первые лучи солнце падают на лицо, Саша осторожно потирает глаза. Взгляд падает на часы. Восемь двадцать шесть. Тяжелый вздох вырывается из груди, так хочется еще полежать, но, похоже, он уже не уснëт. Осторожно повернувшись, тихо выбрался из Мишиных объятий, стараясь не разбудить его. Сладко потягиваясь, подхватывает халат, валяющийся у входа в комнату, одевает его и завязывает шелковый пояс. Тело слегка ныло, но это было скорее приятно. Особенно если после этого кое-кто сделает тебе массаж. Доставая кофе и турку, он прикидывает, сколько времени у него есть. Миша обычно просыпается или в семь, или после десяти, если Саша спит с ним. У него есть уже полчаса для того, чтобы приготовить завтрак и привезти себя в порядок, до того как Миша поймет, что рядом уже никого нет. Задумываясь над этим, он откладывает кофе и идет в ванну.       Слегка разминая затекшую шею и наконец более менее проснувшись, берет щётку, начиная умываться. Когда прохладная вода касается лица, а он поднимает голову, где-то на периферии зрения он замечает что-то фиолетовое в отражении зеркала. Сначала, он теряется, думая, что еще не проснулся, в очередной раз протирает глаза и всë-таки внимательно вглядывается в эту точку.       Холодок в мгновенье пробегает по телу. Он совсем забывает как дышать, а ноги в мгновенье становятся ватными. Он тут же резко поворачивается видя за спиной его. Шура. Снова явился.       Романов плохо помнит когда именно появился Шура. Сначала, он предполагал, что это было в начале XX века: те воспоминания казались самыми свежими. Однако, позже, углубившись в свои мысли, он понимает, Шура был с ним едва ли не всю его жизнь. Он то пропадал, то появлялся. Приходя из не откуда, и уходя в никуда. Сначала Сашу пугал кудрявый мальчишка на несколько лет старше, который был так похож на него. Еще больше пугало, что никто его не видел. Сначала, он пытался рассказать о нем, но вскоре сдался. Не хотелось считаться больным. У мальчишки и имени то не было. И Саша сам ему его дал. Шура. Он, кажется, услышал его когда в последний раз выходил из дворца, кажется тогда Михаил Юрьевич настоял, что ему стоит больше контактировать с его людьми.       Шура всегда был хороший. Он часто сидел на его кровати читая ему сказки ночью. Он заботился, помогая Саше отвечать на уроках, подсказывал, что нужно говорить, а что сделать. Когда Шура нашëптывал ему что-т, Саша менялся, он переставал быть милым ребенком. Он самостоятельно ставил на место тех, кто не уважал его, тех, кто смел ему указывать, язвил, даже Михаилу Юрьевичу.       Понимание, что Шура, похоже, не помогает, приходит после Отечественной войны. У Саши, вдруг, появилось слишком много свободного времени по вечерам и ночам, сидя у кровати на которой лежал спящий Миша. И он думает, много думает, отчего-то вспоминая все свои грехи. И то, как хамил Михаилу, тоже.       –Да брось, этот всезнайка только и делал, что ненавидел тебя, да указывал, что делать.       Шура стоит у подоконника, показательно зевая, явно недовольный тем, что очередной вечер они пропадают тут и занимаются саморазрушением. Точнее занимался этим только Саша.       –Прекрати. У него были на то причины. Да и он мой учитель, эта и была его обязанность, указывать и показывать мне, что делать.       –Ладно, ладно. А с чего мы тут должны сидеть? Сашунь, я понимаю, что он тебе симпатичен, но скоро уж светать будет, а ты не ложился, идем.– Шура подходит ближе к Романову кладя руку тому на плечи, а вторую на макушку растрепывая волосы. Тот лишь вздыхает, кивает и все таки поднимается.       Когда они с Михаилом только начинают отношения, Сашино «второе я» само ставит ему условие. Если Московский посмеет навредить им, Шура своими руками свернёт ему шею.       Но, не смотря на это, Шура и правда был хорошим, а еще он мог брать контроль над Сашиным телом. Сначала, Романова даже пугало это, пока однажды не уснул прямо за работой, а проснулся уже у себя в кровати. Шура лишь довольно улыбался, говоря как счастлив был наконец размяться. С тех пор Саша часто отдавал ему контроль над своим телом. Чаще, когда работал по несколько дней без сна и пока Саша спал, Шура продолжал работать.       Впервые, насильно, власть над телом, в чертовом доме в Екатеринбурге. Саша все качал головой на постоянное Шурино плохое предчувствие. Ни Миша, ни Костя на его письма не отвечали. Если они вообще доходили до них.       Когда их резко подняли ночью и повели в подвальное помещение Шура отчего-то сильно сжал рукой его плечо. А затем , Шура буквально вырывает у Саши контроль не позволяя тому вновь взять верх.       И сколько бы он не ругался где-то в своей голове, потом, когда наконец смог мыслить здраво, буквально, падал ему в ноги с благодарностью и слезами. Шура лишь опускался рядом и успокаивающе гладил по плечам.       Шура еще не раз за двадцатый век забирал у Саши контроль, холодными блокадными ночами, в те дни когда Михаил окончательно терял контроль. Иногда уже самому Саше приходилось держать в руках Шуру, лишь бы он не подбежал к столу Московского и не достал из самого верхнего ящика пистолет. Шура бы выстрелил. Саша не сомневается, он бы точно выстрелил. И это было не менее страшно, чем сам Миша.       В последнее годы восьмидесятых, Саша окончательно теряет волю к жизни. И это Шуру беспокоит намного больше, чем все происходящие в их ебанной стране. Саша был слаб. Он мог что угодно сделать с их телом и этого тем более не нужно. И с этим нужно было что-то делать.       В девяностые входит Шура, но не Саша. Романов остается спать где-то на задворках сознания. «Просыпается» и наконец осознает свои действия он однажды, когда их тело отходит от очередной дозы. Самое ужасное, что Романов только сейчас начинает осознавать все что происходило за эти годы. Тогда он впервые сорвался, буквально проклиная Шуру. И больше тот не появлялся. Не появлялся, до этих пор, почти с десяток лет спустя.       И вот Шура снова тут. Стоит в его ванной, такой же кудрявый, в этом чертовом спортивном костюме(который сам Романов так и не смог выкинуть и просто прячет его в самом глубоком углу шкафа), его кожа стала в разы бледнее. И только Саша начал думать, что «выздоровел».       –Ты снова тут, – шепотом говорит Саша, будто не веря, что это вновь происходит.       –Я снова тут, –так же тихо вторит ему Шура, нагло и пристально рассматривая.       –Убирайся. Я только начал жить нормально, а ты снова тут. Проваливай. – Саша зажмуривает глаза, зарывается в волосы руками чуть оттягивать их надеясь, что это все лишь глупый его сон.       –Конечно… бедный Сашенька, не даю я ему жить… А обо мне ты подумать не хочешь? Мне напомнить, что это тело не только твое?       Саша вздрагивает, когда хриплый, прокуренный Шурин голос звучит прямо у самого лица. Тот оказывается рядом слишком тихо, убирает руки того от волос и Саше все таки приходится открыть глаза. Он открыл глаза, хмурит свои брови и смотрит прямо в глаза.       –Это тело мое. Эта жизнь моя. И ты буквально сделал меня зависимым наркоманом, когда получил контроль и просто пропал, даже не пытаясь как-то извиниться.       –Ох, точно, я ведь такой плохой… –он хрипло смеется, чуть отстраняясь и глядя на Сашино лицо. – Но не ты ли сам хотел этого? Не помнишь, да? А я ведь помню, помню все моменты в нашей жизни. И я прекрасно помню, когда ты лежал в моих объятьях буквально умоляя меня забрать контроль, или убить нас… Или сделать всё, лишь бы забыться. И я исполнил твою просьбу. Я помог тебе забыться, помог наконец жить дальше, разве не так, Саш? Хотя, должно быть ты и так все помнишь и все знал, ведь проще винить в этом других, а не себя, да, Саш?       Романов сильнее хмурится пытается оттолкнуть того от себя, но Шура хватает его за руку, казалось даже черезчур сильно.       –Конечно, ведь Шурочка такой плохой. Вечно портит тебе жизнь, то контроль себе заберёт, то на наркотики подсадит. Столько ведь старается, пытается все время зачем-то защищать тебя. Глупый какой-то.       Саша сильнее сжимает губы пытаясь отвезти взгляд.       –Я не отрицаю, что ты помогал мне. Да. Ты защищал меня, но больше эта защита мне не нужна. У меня есть люди которые могут защитить меня и без твоей помощи, –И не успевает Саша договорить, как Шура вдруг раздается громким смехом.       –Защитят? Саш, зачем же тебе такие люди когда есть я. Я всегда рядом, а ты пытаешься выгнать меня из нашего тела.       –Я повторяю тебе снова. Это тело мое. Ты помог мне, я благодарен, но ты все равно не больше, чем…       –… галлюцинация? –Шура вдруг дёргается, отходя на несколько шагов, – Вот так, да? Для тебя я лишь глупая галлюцинация мешающая жить? А ты думал обо мне? Ты думаешь, я мечтал оказаться с тобой в одном теле? Ты думаешь, я рад проживать твою жизнь? Но, знаешь, я ведь смирился. Я заботился о тебе, оберегал. Я забирал себе контроль, из раза в раз, лишь бы Сашенька не чувствовал ничего, потому, что Сашенька слишком слаб, его маленькое светлое сердечко не выдержит такое. А ты знаешь каково это, когда тебе выкалывают глаза, а? Когда нож загоняют в глазницы и нарочно медленно, с садистким удовольствием, прокручивают, а я знаю потому, что в тот момент был я – не ты! А про то, что творил твой Мишенька мне стоит говорить? Ты ведь даже не чувствовал ничего, а я чувствовал все. И, если тебе так интересно, шрамы с моего тела не сошли и не сойдут никогда. И вот ради чего я все это делал? Терпел то, что простой человек не стал бы терпеть. Чтобы в итоге ты говорил, что они будут защищать тебя? Убийца нашей семьи и поехавший любовник с садисткими наклонностями?       В комнате весит оглушающая тишина, и Саша не понимает, чего ему хочется сильнее: извиниться, ударить или просто разреветься. Шура, отчасти, но был прав. Он столько всего делал для Романова, а тот всегда воспринимал это как должное, никогда не спрашивал, чего хочет он. Шура больше не выглядит бандитом, в этот момент он выглядит как ребенок: потерянный и беспомощный.       –Если ты этого так хочешь, я уйду, – его голос вновь тихий и все такой же хриплый, но дрожит. Он, кажется, едва ли находит нужные слова, – Я могу даже сделать так, чтобы ты навсегда забыл обо мне. Только если ты правда этого хочешь.       –А чего хочется тебе? – Вопрос зависает в воздухе и Шура кажется теряется еще больше. –Серьезно. Я был не прав, ты тоже имеешь право о чего-то хотеть, о чем-то мечтать. Чего хочешь ты?       Шура отводит взгляд, смотреть пытается куда угодно, но не на Сашу. И тогда Романов делает легкие шаги на встречу, осторожно касается сначала плеча заставляя Думского вздрогнуть и всё-таки поднять взгляд. А потом Саша втягивает его в объятья. Совсем осторожно, нежно, боясь спугнуть.       –Ты всегда столько всего делал для меня и мне правда жаль, что я не ценил это. Прости меня. За все. И теперь мне правда интересно, чего хочешь ты? Шура в его объятьях, кажется, наконец расслабляется. Поддаётся ближе, жмётся, целиком и полностью вливаясь в эти объятья, ловя те единственные капель тепла и нежности, что казалась впервые ему дарят. Но на вопросы не отвечает. Молчит всë и губы кусает. (Саша хоть и не видит, но уверен в этом. Сам так делает).       –Давай попробуем разобраться с этим вместе? Найдем компромисс, решим все, сделаем так, чтобы нам обоим было хорошо друг с другом. Я не должен был выгонять тебя. Мы ведь одно целое.       Он чувствует как его сильнее стискивают в объятьях, а потом в голове вдруг становится так легко. И Саша наконец открывает глаза.       Все та же ванна, все та же раковина, вода все так же течёт. Но на душе, от чего-то, становится спокойно. И Саша почти вздрагивает когда кто-то обнимает его за талию. В зеркале рядом появляется заспанный Миша в какой-то абсурдной футболке с медведем и расстрëпаными волосами.       –Ты чего тут стоишь в одну точку залипаешь? Не выспался?       –Кое-кто слишком укашатал меня вчера, –Саша выныривает из объятий, выключает воду и тянется за полотенцем, –Давно проснулся?       –Минут десять назад, по идее там уже кофе готов. –а затем тише добавляет, –Это кто кого укашатал ещё.       Саша лишь заливисто смеется и всë-таки идет на кухню. Похоже их отношения с Шурой наконец наладятся.