Возьми моё сердце

— Стреляй. Вкрадчивый голос звучал где-то за спиной, холодом обдавая кожу шеи. Сергей вздрогнул, сильнее сжимая в руке леденящий кожу корпус пистолета. Он почти обжигал и был непривычно тяжёлым даже для Разумовского — опытного стрелка. А может, тяжесть ему лишь показалась — мозг отчаянно искал причину не нажимать на спусковой крючок. Он уже потерял счёт времени, как долго они так стояли, чувствуя за своей спиной его присутствие. Он был совсем близко, невесомо и в то же время крайне давяще касаясь плечей острыми чёрными когтями. Сергей сжался, сглатывая и пытаясь унять колотящееся сердце. Птица чувствовал его страх, чувствовал, что тот сопротивлялся его воле, и разозлённо рыкнул, когтями проводя по шее Разумовского. Подавить, сломать, лишить всякой воли — он не должен оказаться сильнее. Кадык Сергея испуганно дёрнулся, однако указательный палец покорно лёг на курок, отчего что-то внутри оружия тихо щёлкнуло. Звук разнесся острым эхом по комнате, пульсирующей болью отдаваясь в висках. — Стреляй. Ты же умный мальчик и понимаешь, что он — твой балласт. Твоя слабость. Какой же ты тогда великий реформатор, если тобой можно будет так легко манипулировать? — вкрадчиво прошептал Птица, заглядывая Сергею в лицо через плечо. Тот зажмурился, судорожно мотая головой: не слушай, не подчиняйся, закрой глаза и не смотри на него. Тихий, проникающий иглами под кожу голос отзывался в голове мучительным эхом, всё внутри сжималось, словно от пронизывающего тело январского холода, ветром разносимого на берегу Невы. Только этот холод был гораздо страшнее того, что метелью завывал за окном — он сковывал грудную клетку изнутри, стискивая ледяными пальцами сердце, отчаянно колотящееся. «Ты живой человек, Сергей! Не машина!» — словно напоминало оно, болезненной пульсацией отдаваясь где-то в горле и оседая душащей горечью на языке. — Убей его. Ты ничего не сможешь добиться, пока он жив. Сам посуди — ведь рано или поздно его всё равно уничтожат. По твоей вине, кстати, ведь ты куда угодно примчишься, чтобы спасти его. Вспомни, сколько врагов есть у Чумного Доктора! Ты однажды уже попал в эту ловушку, помнишь? Если через Олега тебя смог выманить Дагбаевский клан, то смогут и другие. Ты никогда не сдвинешься с места, пока он жив. Так убей его сам, Сергей, пока это не сделал кто-то другой. С тобой он будет лишь страдать. О, ты ведь и сам знаешь это! — заискивающе произнёс Птица, растягиваясь в безумной насмешке, — Сколько раз он уже был при смерти из-за тебя и твоей слабости? Без меня ты ничтожен, не способен справиться даже с таким. Нажми на курок. Избавь его от страданий раз и навсегда. Он никогда не будет счастлив с тобой,— эти слова отозвались в сердце Сергея какой-то особенно мучительной болью. Правда всегда ранит сильнее всего, особенно такая жестокая. Он сдавленно вздохнул, закрывая глаза в немного детском жесте «я тебя не слышу и не вижу», надеясь, что Птица не заметит, как сжались до побеления костяшки пальцев. Но Птица заметил и расплылся в довольной ухмылке, приподнимая руки Разумовского чуть выше, чтобы дуло пистолета было направлено прямо к сердцу. — А ты никогда не достигнешь цели, пока будешь от него зависеть. Ты ведь и сам понимаешь это, не так ли? Так убей двух зайцев одним выстрелом, — вкрадчиво прошептал он ему на ухо. Разумовский зажмурился сильнее, почти не дыша. Голос Птицы проникал под кожу тупыми иглами, раздавался в голове так отчётливо, что заглушал собой все мысли. Сергей сильнее сжал в руках оружие, медленно открыл глаза, отчаянно и почти умоляюще глядя на сидящего перед ним на коленях Олега. Тот совсем не сопротивлялся — лишь поднял на него измученный взгляд и одними губами прошептал слабое «держись». Серёжа сдавленно сглотнул, попытался было сделать шаг назад, но упёрся спиной в грудь явно недовольного таким длительным протестом Птицы. Холодные чёрные пальцы сжали руку Разумовского, приводя трясущийся пистолет в устойчивое положение. Острые когти чуть царапнули влажные пальцы, а раздражённый шёпот раздался ещё ближе, чем до этого: «стреляй». Птица прав: Олег — его главная слабость, единственный родной человек, ради которого он готов пойти на что угодно. Даже продать костюм Чумного Доктора. Пока он, Сергей, жив, Олег всегда будет находиться под угрозой. Он и без того причинил ему достаточно боли, и причинит ещё больше, если тот будет рядом. Но ведь это же Волче — он никогда не уйдёт. Пусть он никогда не жаловался, лишь иногда подолгу игнорировал Серёжу в знак протеста, пусть он даже при смерти срывался спасать его раз за разом, пусть он сидел рядом почти каждую ночь, чтобы тот мог заснуть, и пусть он был также заботлив, как и раньше, ещё до времён Чумного Доктора, Серёжа всё прекрасно понимал. Он видел, как искажалось болью лицо Олега всякий раз, когда тот вздыхал слишком глубоко — сказывалось им, Разумовским, простреленное лёгкое. Видел, как Олег устало курил на балконе после очередных нервных срывов или безумных идей Сергея, которые Волк смиренно принимал и терпел, не оказывая и малейшего сопротивления. Он не раз замечал, как тот оберегает его от любого риска сорваться — то нож отберёт и прогонит, чтобы не было соблазна, то силой спать отправит, если тот в очередной раз забудет об этой необходимости, пытаясь найти способ добиться их цели. И таких мелких, ставших для них обыденными вещей было очень много — больше, чем должно было быть. Сергей часто извинялся перед ним за себя, почти каждый день шептал измученное чувством вины «прости», отводя глаза и по привычке кусая нижнюю губу, а Волче лишь мягко улыбался и сжимал его руку в знак молчаливой поддержки. Птица нетерпеливо кашлянул, привлекая внимание ушедшего в мысли Сергея. Тот сильнее сжал пистолет, судорожно вздыхая. Медленно выдохнул, успокаиваясь, и руки наконец перестали дрожать, а глаза блеснули недобрым золотом, уже с холодной уверенностью смотря на Олега, сидящего перед ним на коленях и с невыразимо отчаянной болью глядящего на него в ответ. Он совсем не сопротивлялся — и от этого Сергей невольно расплылся в кривой ухмылке, насмешливо фыркнув: «безумец». Олег судорожно сглотнул, чувствуя, как подступил к горлу горький ком слёз. Перед ним был не Серёжа — кто угодно, но только не он. Этот леденящий душу безумный взгляд просто не мог принадлежать ему. Волков дёрнул было руками, чтобы привычно обнять его в слабой надежде вернуть в прежнее состояние (ведь тот всякий раз испуганно жался к его груди, когда вспоминал об Игре, и успокаивался лишь тогда, когда Олег начинал ласково гладить его по волосам и шептать слова любви), но те были крепко связаны за спиной. Да, вполне в стиле Разумовского — не оставить жертве и шанса сбежать. Он прикусил губу, замирая в ожидании выстрела — не впервой, всё-таки… но если в прошлый раз ошейник не сработал, а выстрелы были рассчитаны так, чтобы пули не задели жизненно важные органы, то сейчас Сергей целился прямо в сердце, почти в упор. — Серый… — хриплым шёпотом позвал он, в последний раз заглядывая в родное лицо, надеясь увидеть хоть малейшее сопротивление воле Птицы. Но его не было. Разумовский был невозмутим, и ни один мускул на его лице — даже сейчас таком красивом — не дрогнул, когда тот нарочито, почти издевательски медленно снял предохранитель, опуская палец на курок. Олег сдавленно выдохнул, понимая, что вот он — конец, и невольно улыбнулся. «Умереть от руки любимого человека не так уж и плохо, правда?» — пронеслось у него в мыслях перед тем, как раздался выстрел. Он почти не почувствовал боли — кровь хлынула изо рта быстрее, чем его тело успело отреагировать. Стоит отдать должное — Птица подарил ему быструю смерть с улыбкой на лице. *** Сергей проснулся от оглушающего свиста сквозняка. Окно открылось под натиском бушующей метели. Завывание, разносившееся по комнате в сопровождении леденящего потока воздуха, заставило Серёжу крупно вздрогнуть и резко сесть, вглядываясь в темноту. Ветер раздувал тяжёлые занавески с такой силой, что они взмывались вверх с резким хлопком ткани. Оглушительные звуки сковывали тело Сергея лучше любых цепей: он не мог заставить себя пошевелиться, даже вздохнуть не удавалось — так сжимать в тиски может только страх. Занавески в очередной раз звучно дернулись от ветра, и за ними словно мелькнул чей-то силуэт — Сергей вперился взглядом в пространство за ними, судорожно всматриваясь в пустоту, где только что — он был уверен — видел тень человека. Она скользнула вдоль стены, мигом исчезнув, и Серёжа растерянно проводил её взглядом, пытаясь поймать. Крупно вздрогнул, когда тень оказалась напротив — сидела на кровати, согнувшись, и заламывала себе пальцы, пока глаза блестели золотом, разрывая мрак комнаты…. Сергей судорожно выдохнул, испуганно глядя на собственное отражение в зеркале — тень тут же пропала, оставив место дрожащей фигуре с растрепанными рыжими волосами и в длинной, растянутой футболке с изображением волка. — Олег… — тихо и напряженно позвал он, по привычке ощупывая часть кровати рядом с собой. Но она была пуста — простыня была холодной, и никакого Олега там не было. Серёжа медленно перевёл испуганный взгляд на его сторону кровати, снова тихонько позвав его по имени — но пустота не отзывалась, лишь истошно вопил ветер. Внутри что-то ухнуло вниз, мучительной, тянущей пустотой отдаваясь в груди. Олега здесь нет и больше никогда не будет. Серёжа растерянно уставился на открытое окно и бурную метель за ним. Этой зимой погода была особенно жестока, заметая улицы и без того вечно замерзшего Петербурга снегом. Она оглушительно выла свою полную отчаяния песню, которая напоминала горький похоронный плач — настолько преисполнен боли был срывающейся голос ветра. Он холодом пронизывал жителей города, разбивал стёкла домов и до смерти доводил несчастных бездомных животных, которым не повезло найти теплого приюта — отчаяние ветра разносилось страданиями во всем Петербурге, утихая лишь к утру, с рассветом — ночь всегда скрывала в своей темноте самые горькие слёзы. Сергей медленно встал и бесшумно подошёл к окну, закрывая его и отгораживая себя от этого проникающего в душу плача. Ветер утих, оставляя за собой сущий бардак в комнате, на который, впрочем, Серёжа не обратил внимания. Он пустым взглядом уставился в бушующую метель за дрожащим стеклом — больше ему не было страшно. Ему было гораздо хуже. Он медленно обернулся на дверь, задумчиво глядя на неё. Он уже знал, что увидит за ней — длинный пустой коридор с перегоревшей лампочкой, приоткрытую дверь в ванную комнату, где на раковине будет лежать одинокая зубная щётка, о необходимости использования которой Сергей часто забывал, чтобы не видеть в отражении зеркала самого себя — убийцу. Сергей отнял много жизней. Пожалуй, даже слишком — но все эти жертвы ничего не значили по сравнению с одной-единственной, которая оказалась страшнее даже своей собственной смерти. В груди неприятно потянуло, отдаваясь горьким комом в горле. Он с силой сжал пальцы на холодных предплечьях, сглатывая и ногтями впиваясь в кожу. По спине пробежались мурашки — словно чьи-то холодные пальцы невесомо коснулись рук. Серёжа поёжился, кусая губу и зажмуриваясь. Он был совсем один в этой одинокой, пустой комнате, в которой он собственноручно убил своего единственного родного человека. Стены её нависали сверху, смотрели своими пустыми глазами, насмехаясь над его слабостью. Тени шныряли из угла в угол, скользкими пальцами касаясь щиколоток и спины, а из-под кровати густой жидкостью выползала смердящая тьма… Сергей сдавленно выдохнул, сжимая волосы в руках и отчаянно мотая головой в попытках прогнать навязчивую тревогу. Но она упорно проникала под одежду, настойчиво касалась каждой клеточки тела, проникая сквозь кожу внутрь и разливаясь густым ядом по венам. Разумовский начал судорожно царапать ногтями руки в попытках остановить проникающую под кожу тьму, казавшуюся ему почти материальной. Комната сужалась, сжимала его в тиски подобно «железной деве». Находиться в ней определённо было больше невозможно — куда угодно, только бы вырваться из этого плена. Он рванулся было к выходу, но чуть не оступился — словно кто-то хватал за ноги, удерживая в плену комнаты, тянул назад, в недры темноты и мрака, откуда выползали длинные, холодные тени. Сергей судорожно выдохнул, цепляясь руками за попадающуюся на пути мебель и с трудом переставляя ноги — дверь казалась недосягаемой, удаляющейся с каждой секундой, словно пространство поглощало его тело стремительнее, чем тот успевал сопротивляться. Но вот, рука крепкой хваткой уцепилась за дверную ручку, Сергей выскочил и запер дверь, спиной прижимаясь к ней, чтобы комната не добралась до него снова. Судорожно вздохнул, крупно дрожа и пытаясь унять бешено бьющееся сердце, и начал сползать по поверхности двери на пол. Сердцебиение оглушающе стучало где-то в висках, отчего в глазах стремительно темнело, и Серёжа медленно сел, поджимая колени к груди и сжимая в руках волосы. С силой натянул их дрожащими пальцами, будто это могло избавить его от роя удушающих мыслей в голове и раз за разом повторяющегося образа убитого им Олега, безвольно лежащего у его ног. И даже тогда лицо его выражало бесконечную покорность, преданность и, что для Серёжи было страшнее всего — любовь… Настолько искреннюю и бескорыстную, что почти безумную. И как бы он вновь желал увидеть этот тёплый, нежный взгляд!.. Но он запомнил его другим. В последние секунды у Олега был взгляд человека, которого заставили смотреть на самый главный его страх. Он не боялся смерти. Он боялся, что Серёжа не справится без него. Серёжа судорожно вздохнул и вдруг замер — из плена воспоминаний его вырвал характерный металлический звук, какой издаёт нож во время заточки. Звук был отчётливым и доносился с кухни — пустой кухни, где Сергей практически никогда не готовил. Он напряжённо затих, вслушиваясь, и повторный звон не заставил себя долго ждать — это был не ветер и не галлюцинация. Кто-то действительно точил нож на его кухне. «Ну вот и по мою душу пришли» — пронеслось у него в мыслях, и он осторожно поднялся, стараясь даже не дышать. Возвращаться в комнату было бы слишком опасно — дверь издавала слишком много шума. Оставался лишь один выход — он осторожно двинулся вперёд по стене и отдал предпочтение тактике «лучшая защита — это нападение». Стараясь быть как можно более тихим, он попытался подойти ближе к кухне, едва дыша. Звон ножа раздался снова. Сергей судорожно и несколько растерянно осмотрелся в поисках хоть чего-то, что, в теории, могло помочь если не выйти из схватки победителем, то хотя бы выиграть время — но в зоне досягаемости не оказалось ничего, кроме пустой вазы. Её-то Сергей и схватил, перевернув так, чтобы в случае чего можно было врезать по затылку и сбежать. Однако он не рассчитал, что звук от того, как резко он снимет вазу с комода, окажется слишком громким — шум с кухни подозрительно затих. Серёжа сглотнул, понимая, что его услышали и заметили, и замер, отчаянно и безуспешно пытаясь слиться со стеной и обнимая несчастную вазу. Но было слишком поздно.