Невеста Карачуна

      Тамошка выбралась из душистой охапки сена, быстро перебирая тонкими цепкими ручонками. Повела острым носиком, прижмурилась, чуя сладкий запах. Одёрнув куцее платьице, бесшумно подбежала к двери, выглянула в щёлку меж рассохшимися жердями.       Низкие ворота ушедшего по крышу в снег коровника были распахнуты, в сизовато-сером предрассветном мареве дрожало текущее вверх тепло. Стучали, толкались, переступая тонкими, голенастыми ногами телята. Пахло тёплым животным духом и сладким молоком.       Тамошка резво вскарабкалась по сучковатому столбу вверх, к пологам, плотно забитым сеном. Толкнула лбом в бок сопящую Хоргу. Старая кикимора сонно завозилась. — Уходи, — пробормотала она в сено. — Морозно.       Тамошка фыркнула. Прыгнула сверху в сено, быстро пробежала, как мышка, к оконцу и выскользнула наружу.       Холодный ветер сразу же проник под колтун косматых волос, куснул бледные впалые щёчки. Но нежить встряхнулась, и, прячась в тени огромных сугробов, пробежала к избе, спряталась под крылечком — не идёт ли кто? — и быстро взметнулась по ступенькам к высокому порожку. Спряталась, прикинувшись комком грязного снега, упавшего с чьих-то валенок, и принялась ждать хозяйку с ведром, полным парного молока.       Ждать долго не пришлось, скоро крылечко скрипнуло под тяжестью шагов. Хозяйка не заметила Тамошку, вместе с людской тенью скользнувшую в дверь тёплой тёмной избы.       Оказавшись внутри, нежить юркнула в угол, под лохматый веник. Огляделась. Окошки были забраны слюдой, в печи жарко трещал огонь. А на лавке… На лавке растянулся огромный чёрный кот. Сытый, любленный, шёрстка — волосок к волоску. Ой-ёй… — Ой-ёй-ёй! — прошептала Тамошка. Тяжёлая, забранная серым войлоком дверь плотно захлопнулась: как же назад-то теперь? Вот и попила молочка…       Она съёжилась под веником.       Кот вдруг поднял голову, принюхался, подобрался. Жёлтые глаза сверкнули, немигающе вперившись в тот самый угол, где дрожала несчастная маленькая кикимора. — Ой! — только и пискнула она, когда огромный тяжёлый зверь метнулся сверху… с грохотом обвалив что-то громоздкое. — Ах ты, баламот! — визгливо крикнула хозяйка. Топнула ногой, кот взлетел по занавеске на печь, обронив что-то ещё. На печи кто-то завозился, кто-то вскочил, недовольно ворча. Сверху на кикимору упало что-то маленькое, цепкое. Вне себя от страха, она прыгнула на дверь, повисла на войлоке, и о чудо! — пятка-воротина поддалась, совсем немного, но нежити хватило, чтобы опрометью выскочить во двор, петляя, добежать до сарая и скрыться в сене.       Спряталась. Отдышалась. Что-то мешало в волосах… Осторожно Тамошка потянула неведомую вещицу… И застыла, залюбовавшись. — Что это? — прошептала она, широко раскрыв желтые, как у кота, огромные глаза. В них отразилось невиданное, резное зубастое диво.       Потрогала грязным пальчиком искусный рисунок, переходящий в ровные частые зубья.       Лизнула, уколов длинный язычок. Не больно. Но и не вкусно. Понюхала — пахло деревом, человеком и чем-то еще, чего Тамошка никогда не чуяла.       Вот уж верно — в лапки кикиморы попало что-то чудно-дивное!       Только вот что?

***

Подарок       Маруська безутешно ревела. Хорошенький вздернутый носик безобразно распух, небесно-синие глаза мокро блестели из-под набрякших век. Мать качала головой, вздыхая, братишки и сестренки бестолково ластились, Настенька, младшая, желая утешить приволокла любимую чумазую куклёнку. Но сестра лишь отпихнула её, мотнув головой. — Потеряла, потеря-ала!.. — всхлипывала Маруська. Горе её было безутешно. — Беда, ой, какая беда — огро-омная! — Огро-омная… — прижала куклу к себе Настенька, глазенки её тоже быстро наполнились слезами. — Но-ко хватит реветь, куры! — нарочно возвысил голос отец, до сего хмуро молчавший. — Ну потеряла цацку — так ведь чай, не голову! Заварили тут раскардаш! — Ты что такое говоришь! — не выдержала мать. — Это ведь жениха дочкиного подарок! Да какой подарок — из Старого городу привезенный, за целого быка сторгованный!       Маруська, притихшая было, вновь завыла. Мать уперла руки в бока: — А потеряй я платок тот шелковый, что ты мне из-за Синей Речки привез? А?       Отец открыл рот, намереваясь возразить, но только рукой махнул. Поднялся из-за стола, поклонился на божницу и, натягивая на ходу меховую шапку, вышел. Со двора вскоре раздался стук топора. — Что же делать, маменька? Я на коленочках всю избу облазила — нет нигде подарочка милого! Как же я под венец пойду? Чем волосы мне чесать станут? Что в косы вплетут? Останусь в девках кукова-ать… Нескладеха я, останусь, никому ненужная-а. — Тихо! — шикнула мать. — Так. А ну-ко кыш отсюда!       Она топнула на младших. Мальчишки, скорехонько вскочили в латаные валенки и выкатились из избы — прямо в снег. А мать села рядом с Марусей на лавку, сдвинулась ближе и таинственно зашептала в ухо: — Надо к Игренихе идти.       Маруська аж подскочила. Глаза округлила. — Чего?.. — Да не дрожи. Ровная она. Больше болтают про нее, — кивнула мать. — Пойди, скажи, мол, так и так, потеряла… — Боюсь… — куснула губу Маруся, зажмурилась, помотала головой. Страшно! А ну как проклянет старуха, или еще чего хуже сотворит. А ну как заберет красоту девичью в обмен на помощь? — Не бойсь. Снеси ей варенья… и рыбки копченой. Только вечерком пойди, когда стемнеет. А то пойдут по деревне слухи про тебя недобрые…