On ne comprend pas pourquoi

Si tu cours plus vite que ton bon conscience Tu es une personne heureuse

Френсис плохо помнил, кто его позвал на ту выставку, да и путь туда совершенно не сохранился в его памяти. Объяснялось всё просто — Френсис пришёл с диким похмельем и мечтал лишь о том, чтобы дожить до фуршета. Зацепив у официанта с подноса бокал шампанского (как говорится, за неимением горничной…), Крозье отправился приличия ради посмотреть на картины. На его вкус они были слишком яркими и вычурными, впрочем, несколько пейзажей ему понравились, перед одним он даже остановился: угрожающее штормовое море, беззащитный кораблик в ловушке волн и еле заметный проблеск закатного солнца на горизонте. Френсис в юности служил во флоте и очень любил океан, так что был приятно удивлён подобным сюжетом. — Эта картина редко кого привлекает, — заметили сзади, и Крозье обернулся, разглядывая внезапного собеседника: вьющиеся волосы чуть выше плеч, изумрудно-зеленая рубашка, крайне субтильное строение тела… Выхваченных деталей Френсису хватило, чтобы сделать вывод, что перед ним кто-то из арт-элиты. — И почему же? — Френсис приподнял бровь. — По-моему, она самая лучшая из представленных. — Говорят, слишком мрачная, — усмехнулся незнакомец. — Джеймс Фитцджеймс к вашим услугам. — Френсис Крозье к вашим, — он ответил на рукопожатие. — Я вас представлял иначе, — признался художник, неловко улыбнувшись. — Вам не повезло увидеть меня в практически первозданном виде, — ухмыльнулся Френсис. — В следующий раз обещаю выглядеть не как старый алкоголик. — Я совсем не это имел в виду! — возмутился Фитцджеймс, вызвав у Крозье ещё одну усмешку. Да, вечер обещал быть интересным. — Я слышал, вы редко приходите на подобные мероприятия, так что же изменилось? — Джеймс налил себе французского красного полусладкого. — Надоело сидеть дома, — без утайки ответил Френсис. — К тому же, знакомый художник никогда не помешает. Я всё же надеюсь дописать и издать роман, над которым сейчас работаю. Задумывалось как шутливое изречение, однако прозвучало довольно-таки безнадёжно. — Я читал «Предвестника», — сообщил Фитцджеймс. — И как? — хмыкнул Крозье. — Меня поразило, что вы ещё живы. Очень… Тяжёлое произведение. Впрочем, мне понравилось, — художник сделал щедрый глоток. — А кто вам сказал, что я жив? — скорчил рожу Френсис. Он практически никогда не общался со своими читателями и избегал их как в соцсетях, так и в реальной жизни, предпочитая незаметно наблюдать за реакцией. Он был убеждённым одиночкой после некоторых неприятных событий и не подпускал к себе никого на пушечный выстрел. Но и ему иногда не хватало общения. Фитцджеймс оказался забавным малым. Кажется, Френсис когда-то про него слышал — любимец публики и спонсоров, молодое дарование, восходящая звезда и всё в таком духе. Ясное дело, за этим скрывалось нечто гораздо менее очевидное, на вскидку не скажешь. Вечно хмурый Крозье даже несколько раз искренне рассмеялся над шутками нового знакомого, что говорило о многом. Надо будет поболтать с ним в более спокойной обстановке, отвлеченно подумал Френсис, осознавая, что снова не рассчитал предельно допустимое количество и напился. — Я вызову вам такси. Нет, не вздумайте отказаться, — пригрозил Джеймс. — Я злоупотребляю вашим гостеприимством, — попробовал сопротивляться писатель. Безуспешно — его отправили домой на машине и успешно доставили до квартиры, чего он, конечно же, не помнил. Утро добрым не было. Если не считать обнаруженного в кармане пиджака клочка бумажки, на котором было размашистым почерком написано «Если хотите увидеть больше морских пейзажей, приходите», и адрес студии. — Умеет завлечь потенциального покупателя, — пробормотал Крозье и, опираясь на стены, поковылял в ванную. После ледяного душа и кофе с виски он снова почувствовал себя человеком. Предстояло выполнить ежедневную норму по количеству знаков, которой Френсис манкировал уже неделю точно. Сев за ноутбук, он несколько минут тупо пялился на пустой вордовский лист, пытаясь собрать мысли в кучу. Потом потянулся за папкой, где хранил заметки для романа, пробежался взглядом по плану и наконец поймал рабочий настрой. Все-таки вчерашний выход в свет дал новые впечатления, поспособствовавшие творчеству. Погрузившись в состояние, близкое к трансу, Крозье застучал клавишами, устремляясь по течению образов в определённом направлении. Похвалив себя за получившуюся страницу, он прервался на бутерброд с ветчиной и покурить трубку. Вкусный табак, подаренный лучшим другом, делал окружающую действительность немного приятнее. Ближе к вечеру Френсис с кряхтением встал со стула и вспомнил, что собирался ради, так сказать, научного интереса сходить в студию Фитцджеймса. Я только посмотрю одним глазком, и всё, сказал себе он и окинул взглядом висящие в ряд пиджаки разных оттенков серого, черного и синего. Да, его гардероб не отличался разнообразием. Привычка ли, нежелание ли тратить время на создание дополнительного образа, а то и оба сразу. Выйдя на улицу, Крозье с облегчением выдохнул. Все-таки работа за компьютером крайне утомляет, особенно устают глаза, делай зарядку, не делай, одинаково. Свежая июньская зелень наступала со всех сторон, приятно обволакивая и давая возможность расслабиться. Френсис бы охотно переехал из города куда-нибудь в одноэтажный дом на окраине полузаброшенной деревушки, но пока не получалось. У города, впрочем, тоже были свои преимущества. Попетляв по извилистым переулкам, Френсис совершенно неожиданно наткнулся на нужное здание. Изучив список организаций, он нажал на кнопку на домофоне и, дождавшись прерывистого сигнала, вошёл. Крозье не любил высотки. Не то чтобы он боялся высоты, просто испытывал неприятное давящее чувство где-то внутри черепа. — Добрый вечер, Френсис. Не думал, что вам удастся запомнить моё расписание, — с доброй усмешкой встретил гостя Джеймс. — Пожалуй, это одна из немногих вещей, которые со вчера удержала моя память, — с самоиронией ответил Крозье, почесав нос от ударившего по обонянию запаха краски. Пройдя вслед за хозяином, Френсис разглядывал едва начатые и законченные полотна, эскизы, еле заметные наброски. Масляные тюбики, гуашь, акварель, наборы карандашей, стопки бумаги лежали на всех возможных поверхностях. Несмотря на беспорядок, было довольно уютно. — Прошу прощения за бардак, но так удобнее, — со вздохом посетовал художник. — Прекрасно понимаю, у меня то же самое с черновиками, — хмыкнул Френсис, чье внимание привлёк морской закат, наполовину затянувший белизну холста. Червонное золото и бархатистый синий давали невероятное сочетание. — Для себя понемногу рисую, — пояснил Фитцджеймс, проследив взгляд Крозье. — Люди иногда надоедают. Во всех смыслах. — Не то слово, — пробормотал Френсис, щурясь на лучи заходящего солнца. — С вдохновением помогает ещё и правильный вид за окном, — его провели на широкую террасу, с которой было видно чуть ли не весь город. — Не против, если я закурю? — Нет, конечно. Тонкие сигареты с мятным сладковатым запахом. Не самый худший вариант, подумал Крозье. У него не было предрассудков по типу разделения табачных изделий по полу, он в целом не любил сигареты, особенно электронные, чьи владельцы обожают выдыхать чёртов ароматизированный дым прохожим в лицо. Но почему-то Фитцджеймс не вызывал раздражения, хотя должен был, одними своими повадками и манерой разговора. Ему посчастливилось попасть в крайне короткий список исключений Френсиса. *** Крозье с профессиональной дотошностью изучал Фитцджеймса. Те, кто знаком с тяжким литературным трудом, знают, что иногда берёшь детали для произведения у окружения, причём довольно часто неосознанно. Вот и Френсис в минуты творческого застоя подробно анализировал своего необычного друга. Джеймс постоянно был как натянутая струна — его нервная весёлость и порывистые быстрые движения выдавали напряжение. И при этом он умел понравиться любому — его обаянию было невозможно противостоять. Различие между Фитцджеймсом на публике и наедине поражало. Френсис знал, что художник иногда покуривает травку, чтобы хоть немного расслабиться. Принимал ли он что-то потяжелее, Френсис предпочитал не задумываться, не считая себя уполномоченным лезть в чужие дела. Пока что. Впрочем, Джеймс был с ним предельно откровенен в иные моменты. — Скажи, Джеймс, почему ты в тот вечер решил, что будет отличной идеей завязать знакомство с самым нелюдимым человеком на выставке? — полюбопытствовал как-то раз Крозье. — Ты мне показался искренним в своих эмоциях, а это для художника очень важно, — отозвался Фитцджеймс. — К тому же, я люблю общаться с разными людьми. — Месье знает толк в извращениях, — усмехнулся Френсис. — Перестань, ты вовсе не такой ужасный, каким себя представляешь, — Джеймс фыркнул. — Да, бываешь невыносим в некоторых вопросах, а кто из нас идеален? — Ты, несомненно, — с лёгкой иронией ответил Крозье. — Это подтвердят и твои коллеги по цеху, и спонсоры. — Значит, я хорошо играю свою роль, — спокойно произнёс Фитцджеймс, однако Френсис успел заметить секундную гримасу боли на его красивом лице. — Не утомляет? — приподнял бровь писатель, мысленно досадуя, что разговор скатился в отнюдь не радужное русло. — Нет, — отрезал Джеймс, выливая остатки вина в бокал. — Я сам выбрал путь. — Ты всегда можешь свернуть в сторону, — сказал Крозье, осторожно коснувшись плеча друга. — Не могу. Это, знаешь ли, не так-то просто, — ядовито парировал Фитцджеймс, но почему-то не отстранился. — Если надоест притворяться, ты знаешь, где меня найти, — Френсис не стал читать нотации и предпочёл отступить до поры до времени. Ему позволялось многое. Очень многое. Вроде бы, для этого существовал отдельный термин — дружба с привилегиями. И Френсис предпочёл бы его не знать вовсе. Джеймс был с ним предельно откровенен. Они договорились никогда не лгать друг другу, в самом начале, и ни один не отступал от обещания. По крайней мере, на первый взгляд. Ясное дело, без ссор не обходилось, однако каждый знал, что в любом случае может вернуться. В любое время дня и ночи. Не важно, сколько плохого сказано. Френсис не сразу уловил момент, когда Джеймс перестал выходить у него из головы, а дружеская связь переросла в нечто гораздо большее. Впрочем, на словах ничего не изменилось. В прикосновениях — да, но следовало ли этому придавать значение? Фитцджеймс сразу сказал, что он сторонник свободных отношений и ненавидит ограничения где бы то ни было. Без проблем, сказал тогда Френсис. Кто же мог знать, что неоднократно преданный Джеймс больше всего на свете боится снова привязаться к тому, кто его бросит? Мнимая свобода давала ему иллюзию контроля над собственной жизнью. Образ легкомысленного повесы снимал часть обязательств, но себя обмануть сложнее всего. И что такого в том, чтобы целовать кого-то по дружбе? Каждый проявляет любовь по-разному. Френсиса, как человека старой закалки, это крайне удивляло. Потом он привык к тактильности Фитцджеймса, к его подробным рассказам о своих похождениях, к его эмоциональности и импульсивности. Побыть жилеткой для слез? Легко. Забрать с омерзительного приёма, где у него случилась паническая атака? Без сомнений, стоит только попросить. Сидеть рядом на диване в гостиной, до поздней ночи обсуждая ракурсы и способы передачи света, литературные тропы и типы лексики? Да, пожалуйста. Вот только пить в одиночестве совсем не весело, особенно зная, что Джеймс где-то там, далеко, снова ушёл в отчаянный отрыв, пытаясь заглушить неуходящую тупую боль в левой части грудной клетки. Чёрный провал — и стук в дверь, нервный, аритмичный, настойчивый. С трудом встав из-за стола и размяв затекшие конечности, Френсис идёт открывать. На пороге Фитцджеймс, еле стоящий на ногах. Зрачки — будто обсидиан, захвативший зеленоватую радужку, волосы спутанные и мокрые, да и в целом с него капает вода, собираясь в лужу на полу. — Привет, Френсис. Извини, что так поздно. Пустишь? — и виноватая слабая улыбка. — Заходи, — Крозье отступает и ловит гостя в полёте. — Тоже вечер не задался, я погляжу. — Да, есть немного, — бормочет Джеймс, дрожащий от холода. — Ещё и ливень этот. Прогноз обещал ясную погоду, и что в итоге? — Быстро под горячий душ, — выдает указание Френсис и осознаёт, что сам Фитцджеймс вряд ли справится. — Ладно, сейчас помогу. Согреть блудного художника ему удаётся, но он сидит с таким же потерянным видом, судорожно вцепившись в кружку с чаем. — Расскажешь, что случилось? — ровно интересуется Крозье. — Всего лишь в очередной раз убедился, что никому не нужен, — буднично отвечает Джеймс. — Перебрал с алкоголем и не только. Внезапно оказался у твоего дома. — Повезло, что не в полиции, — Френсис пьет виски из горла, совершенно не заморачиваясь с поиском стакана. — И как ты пришёл к подобному выводу? — Присмотрелся повнимательнее, — Фитцджеймс забирает у него бутылку и отпивает несколько щедрых глотков. — Поэтому ты не смотришь мне в глаза? — Френсис прищуривается. — Нет, вовсе нет, — фыркает Джеймс, но потом нехотя кивает. — Я удивлён, что ты так долго меня терпишь. — Терпение — неотъемлемая часть нашей дружбы, но не единственная, — замечает Крозье. — А есть что-то ещё? — художник откидывается на спинку стула, не выпуская бутылку из рук. — Боже, Френсис, я так устал… Стараться изо всех сил, лишиться самого себя, чтобы получить практически нулевой выход. Моя жизнь — дурацкая шутка. Впиши меня в свой роман и убей через несколько страниц как распоследнего неудачника, коим я и являюсь. — Ни за что, — Френсис нахмуривается. — Если ты и будешь персонажем, то непременно счастливым, рано или поздно. Я об этом позабочусь, не сомневайся. — Если я скажу, что люблю тебя, ты меня выставишь сразу или подождешь, пока я натворю ещё что-нибудь? — интересуется Джеймс с полубезумной улыбкой. — Ты просто не в себе, я не могу на тебя злиться, по крайней мере, сейчас, — качает головой писатель. — Вино ли тому виной, или гашиш, не важно. — Наоборот. Я сейчас настолько настоящий, насколько это возможно, — шепчет Фитцджеймс, чуть привстает и целует Крозье в губы. — Ты потом будешь жалеть, и я тоже, — пытается возразить Френсис, хотя внутри у него всё пылает, и отнюдь не от алкоголя. — Вряд ли, а если и да, то это проблема нас будущих, — парирует Джеймс, и противиться ему было невозможно. Как и жить без него, вдруг осознает Крозье. Ни дня не проходило без даже самого короткого смс или звонка, случайной-неслучайной встречи, шальной мысли, надолго застревавшей в мозгу. Фитцджеймс был везде, куда бы писатель не пошёл. — Признайся, ты тоже давно этого хотел, — от маслянистого взгляда Джеймса Френсис чувствует головокружение. — Не могу солгать, сам знаешь, — он почему-то опасается прикасаться к Джеймсу, словно тот может рассыпаться в пыль от неосторожного движения. Впрочем, чего-то ждать они устали оба, медлить больше нельзя, иначе жуткая тоска перевесит всё остальное. Сняв с Фитцджеймса собственную толстовку, Крозье целует его чересчур выпирающие после тяжёлого месяца ключицы, напряжённую шею, бьющуюся жилку на виске. Фитцджеймс понемногу расслабляется, доверяет. Пожалуй, только Френсис среди внушительного списка его партнёров давал ощущение безопасности и покоя. Почти всегда спокойный, разумный, готовый броситься грудью на амбразуру за дорогого человека. Как можно было так долго метаться от одной крайности к другой, не замечая, что искомое настолько близко? Загадка. А руки Френсиса, как всегда, горячие. Он почему-то идеально угадывает, где, как и в какой момент прикоснуться, прильнуть со спины, осторожно провести по волосам, сказать несколько простых, но таких нужных слов. Джеймс плавает где-то на границе сознания, не в силах сказать хоть что-то; Френсис видит что-то библейское в его прекрасном, отрешенном лице. Сравнить Джеймса с Христом было бы поистине богохульством, но именно это и хочется сделать не особенно религиозному, вообще-то, Френсису. Поскольку они пьяны вдрызг, дальше удовлетворения тактильного голода не заходит, так, может быть, небольшая вольность со стороны Френсиса, охотно подхваченная Джеймсом, нескольких уверенных движений вполне достаточно, чтобы достигнуть разрядки. — В следующий раз это будет менее неловко, обещаю, — бормочет Крозье, укутывающий одеялом их обоих. — Охотно верю. Если мы не умрём от похмелья, — усмехается Фитцджеймс и прикрывает глаза. Он обязательно вернётся к рисованию и выбросит к чертовой матери всё обоюдоострые бритвы, которыми едва не воспользовался. Точка бифуркации пройдена, сомнений больше нет. Он утыкается Френсису носом в шею и засыпает.