Со вкусом льда

      Жила-была девушка с холодным-холодным сердцем. Она особенно не выделялась ни речами, ни взглядами, ни мышиным цветом волос. Тёплое тело и полное жизни лицо ничуть не выдавали её. Она всё хотела считать свой возраст по сроку льда внутри, но постоянно путалась, приходилось по-простому говорить, что ей двадцать два.       И не то чтобы она очень хотела разбивать чужие сердца, но они сами тянулись к ней. И разбивались об неё.       Она временами выходила на неукрытый от ветра балкон — луна прилеплялась к небу немытым диском — и прислоняла к груди ладонь, словно сама сомневалась, что там что-то стучит. Любить ей удавалось только вишнёвые леденцы, да и то вполсилы.       Блестящая плотная корка тянулась уже до самых локтей, почти на податливой, хрупкой поверхности кровеносных сосудов — казалось, в тишине можно услышать призрачные отзвуки хруста. Девушка, может, и попросила бы отогреть, разрушить лёд, но к чему ей вода? Зябко от себя ей и вовсе не было.       В паспорте значилось: Кира, и имя хрустело на зубах, как колкий песок.       София всегда обожала всё необычное: песни, которые никто не понимает, странные артхаусные фильмы, милые венерины мухоловки вместо герани, свою коллекцию причудливо расписанных фарфоровых кукол. Ей нравилось быть собой, нравилось чувствовать, концентрироваться на внутреннем. И жить бы ей этой наполненностью, но до желания выцарапать что-то в груди не хватало той, кого можно было бы любить всем своим естеством. И девушка нужна была ей чрезвычайно исключительная, лучше всех её любимых вещей, лучше даже её самой.       София нравилась, конечно, но отчего-то всегда мужчинам. И она не могла простить им ни их пол, ни их неисключительность. Разве это правильно, что ей, такой прекрасной, такой готовой любить, всё не давался шанс? София кривила нос, давила внутри отчаянье, тошноту и болезненно копошащееся внутри желание разбивать кукол.       Она бы непременно вконец расстроилась, если бы не привыкла получать своё. Может, поэтому, когда всё началось, совсем и не удивилась.       Был обычный растянутый день, виснущий на плечах своей бесполезностью. Календарь лениво застыл на отметке «август», не спеша обрушиться прямо в осень. София героически перетерпела нескончаемый рабочий инструктаж, устало привалилась к стене, захлопнув за спиной дверь кабинета, и прикрыла глаза. Тихий смешок стал предвестием скорого:       — Уже сдаёшься?       София, нехотя отлепившись, зашагала на голос. Даже поёжилась от обращённого к ней, неясного оттенка радужек. По ней никогда так не скользили взглядом. Будто касаешься металла на морозе, позабыв про перчатки и осторожность. София почти вздрогнула, спрятав подальше желание обнять себя за плечи, отвернуться к блаженству тепла. А потом случилось странное.       — Кира, — протянула руку девушка.       София подалась вперёд, наклонившись над заваленным бумагами столом, отвечая слабым пожатием ладони. Кира криво улыбнулась, чуть обнажив зубы, легко мазнув напоследок кончиками пальцев, и — взрыв, вспышка, раскол. Ловушка захлопнулась.       Не знавшая, что такое влюблённость, София без сомнений решила, что это она и была. Ведь нельзя перепутать такое с чем-то другим. Как переполошившееся, сердце на миг остановилось, словно не зная, позволено ли биться в старом ритме. Губы приоткрылись сделать судорожный вдох, пока ноги сами несли Софию к её рабочему месту.       Теперь она и впрямь захотела сдаться.       Первым делом, придя домой, она откинулась поперёк постели и попыталась вспомнить все известные ей романтические киноленты: как правильно страдать по объекту воздыхания, она не была уверена, слишком уж растерявшись. К такому повороту, как ни странно, готовой она не оказалась. Мысли сами собой вернулись к облику Киры. София позволила опуститься векам, мысленно пробуя имя на вкус, примериваясь, как ложится на язык, заключив короткое: слишком резко. Словом, другое ей и не требовалось.       Коллегу ещё предстояло узнать поближе, но каким-то доселе не открытым внутренним чутьём София отметила в ней то самое, словно пустыня, жар, жажда, а Кира, что дивный нектар.       Нервно схватившись за край футболки, влюблённая позволила себе помечтать. Выходило из рук вон плохо, позорно, непростительно. София страшно смущалась, стесняясь представлять, как горячо целует девушку, уходя в закат. В Кире ей виделось что-то такое, что прямо «ах», что следами на её талии и вдоль рёбер распространялось, болезненно скручивалось. И поди разбери природу ощущений: то ли нахлынувшее возбуждение, то ли душевные муки.       Только в припрятанных, как на десерт, оставленных грёзах София могла позволить себе каплю неслыханной смелости, на деле — лишь взглядом провожать точёную линию плеч.       Она была бы поразительно непреклонна, решительна. Призналась бы наконец, что по девушкам, подруге, и миру, и матери. Мысли прятать бы перестала, оберегать, как тончайший фарфор. Сказала бы: «Ты мне нравишься», — и улыбнулась бы обаятельно, ласково, как только влюблённые, околдованные улыбаются, коротко, мягко, как взмах крыла.       Сердце заходилось, разрывалось прямо в горле, когда Кира склонялась к монитору, показывая — сразу забывалось, каким был вопрос, — и нажимала на мышку, накрыв кисть Софии своей.       Оставалось молчать.       Страдать.       Фантазировать.       Мысли в голове переваривать, чтобы потом вновь сбиваться, случайно увидев, как Кира откидывается в компьютерном кресле, попивая чай. Её блузка была простая, бирюзовая, распахнутая на две верхних пуговицы. Кожа раскрашена ровным загаром. Цепочка из серебра изящно извивалась, стекая по ключицам. А тело Софии — её собственный враг. Она сглотнула появившийся в горле ком и внезапную горечь, заставляя себя отвести взгляд.       Подумала, что не стала бы робко, навязчиво хватать за руку. Задрала бы свою юбку, опускаясь на чужие колени, позволяя запомнить миг, когда «близко» не слово, а ощущение, необходимость дотрагиваться, когда ниже, глубже и вздох делится поровну на двоих, а клубничный блеск размывается слюной и…       Казалось, она ничего так не хотела, как быть с Кирой. Ни разу за всю свою порядком поднадоевшую жизнь.       Возможно, стоило бы действовать. Возможно — София и сама не знала, как закончить это предложение. Несколько стремительно пролетевших недель перебрасывалась с коллегой сонмами фраз. Буквы отскакивали от губ, чарующе складываясь то ли в слова, то ли в созвездия. Нагретый, разомлевший воздух окутывал бережно, как пуховое одеяло. А потом были листья, так шумно зашелестели у Софии под ногами, что она чуть не споткнулась, опомнилась. Ветер принёс сладко щекочущий запах дыма и предчувствие холодов. Было решительно не до погоды. Ей и без того в зрачках Киры целый Арктический океан. А София так к месту будто бы сделана из огня и дерзкой, приятной потребности, что неизбежностью, неотвратимостью своей вся с ней слилась, пропитав каждую клетку.       Ноябрь катился за октябрём, почти подступая, притрагиваясь к лопаткам. София слабым, как пламя свечи, прерывистым шёпотом — всё внутри сжалось — сказала: «Я лесбиянка», — впервые вслух. И пошла навстречу заветной цели. Потому что за мечты надо бороться всё-таки. А ей не позволено быть трусихой. У неё любовь выше всех в мире ценностей значится. У неё тело одинокое без касаний и возраст такой, что давно пора быть с кем-то.       И Кире она всё-таки улыбнулась очаровательно. И делала, как могла, правильно. Голос не дрожал, и желанная девушка не смеялась над её мягкостью, нелепостью, глупостью. А у Софии не бабочки в животе — сердцебиение останавливалось. Она без Киры никак бы уже не смогла.       И ветер, как мученик, выл за окном, колотя облака.       И закончилось всё так просто, но не банально: в фильмах такого не показывали. София протянула к ней руки, предлагая всё, что можно забрать. И промёрзла до костей.