Накануне

Весна в этом году очень слякотная и мокрая. В окна постоянно дует, тепла часто не хватает, и каждый второй человек ходит простуженный, а выздороветь очень тяжело, когда еды с гулькин нос. Они сидели в углу комнаты, у печки-буржуйки, которая согревала маленькую комнатушку. Это подсобка в здании театра, куда поселили Марину и ещё нескольких людей, приехавших в одиночестве. Сидели вдвоём, в молчании, в соседних комнатах спали, а соседи сегодня разошлись по друзьям — старым или новым, еле знакомым даже. В эвакуации даже мимолетное знакомство становится спасительным и дающим силы жить. Чай, без сахара, больше похожий на простой кипяток, уже допит. Тапочка на правой ноге прохудилась и из неё выглядывает нога в носке. Даже в таких условиях по дому никто не ходил в обуви — не хотелось совсем обесчеловечиться. Это дом. Временный, тесный, шумный, но всё ещё дом. — Я хочу поехать на фронт. У Марины тихий голос, но всегда поражавший своим спокойствием и уверенностью. И сейчас когда она смотрит в пол, держа пустую, еле тёплую кружку в обеих руках, лицо у неё спокойное, задумчивое. Дарья молчит. — Ты можешь меня отговорить? В споре познаётся истина. В беседе формируется мнение. Возможно, Марина даже не была уверена в том, действительно ли она хочет ехать, но для этого и существуют друг или подруга, которые спросят: "Ты уверена? Давай поговорим." — Я могу попробовать. — Попробуй, пожалуйста. И поднимает глаза. Нет, она не хочет на фронт, по взгляду видно, болезному и хмурому, но её туда тащит, тянет, будто если она не там, она упускает свою возможность что-то сделать, чем-то помочь; она не хочет, но она чувствует, что обязана. Что нельзя по-другому. Даша вздохнула, собираясь с духом и выпрямляя спину, сидя на хлипком деревянном стуле, который тихо заскрипел. — Ты не думала, почему людей таких профессий обычно эвакуируют? Как нас с тобой, например. Потому что после того, как война пройдёт, — о! эта мысль, что война пройдёт, казалась такой далёкой, почти невозможной, что озвучивать её стало странно, она казалась совершенно чужеродной их ситуации, что это всё закончится, что начнётся нормальная жизнь; что вообще такое, эта нормальная жизнь, — после того, как война пройдёт, культура должна возродиться. Что будет, если филармонии не вернутся к работе? Если не будут работать балеты и театры? Кто будет писать книги, романы, статьи, литературную критику? Что останется от русского народа, если все художники и писатели умрут на фронте? Что есть страна, что есть народ без его культуры? Культура — это его сердце, культура — это песня, под которую матери отпускают сыновей на фронт, культура — это симфония, с премьеры которой не уходят даже при опасности налёта. Ты — тоже часть этой культуры, Марин. И я. Тикают часы в другой комнате, такие громкие в тишине. Здесь нет налётов, город, где они живут находится в тылу. Здесь не слышно фронтового отдаленного грохота, к которому привычны солдаты. Здесь голод, болезни, смерти, травмы на заводах, но они в тылу. В безопасности. — Не все на фронте умирают. — Не все. Но это просто игра на "повезёт-не повезёт". Нет, не переубедила. Не переубедила она её и видит это по лицу. — Думаю, я рискну. Весна сорок второго года, Куйбышев. Призыв женщин на фронт. — Если мне повезёт и я вернусь, то вернусь к литературе. А если не вернусь, бумагу есть кому марать. Жёстко, грубо, по отношению к себе, не жалея. — Спасибо, что помогла решить. — И что ты там будешь делать? Убивать? — Писать, возможно. Грамотные люди там нужны. Грамотные люди везде нужны. Снова молчание. За окном залаяла собака, но успокоилась вскоре. Можно ли представить, что у них будет последняя встреча? А ведь теперь эта последняя встреча, возможно, стояла за дверью и только ждала момента, чтобы войти. Что это будет — объятие на перроне? Проводы у дверей неродного дома или рука, вытянутая в прощание из окна поезда? Но так же нельзя, это невыносимо. Что она будет делать, если такое случится? Сколько людей пропадают без вести, и сколько ей придётся её ждать, если не придёт известие о смерти? Она будет ждать. Хоть всю жизнь будет. — Тогда я с тобой поеду. Как я тебя одну оставлю? Не вопрос и не упрёк. Факт. — Никак, — и Марина улыбается, и с тёплой, родной признательностью, и так горько, что хоть плачь. — Никак, — соглашается Даша, прислоняясь лбом к теплому плечу и закрывая глаза. Поэтому лучше пусть последняя встреча у них будет не разделенная тысячами километров. Пусть это будет на одном фронте, в одном отряде, если повезёт. Если повезёт, они даже вернутся и будут жить прекрасной новой жизнью, ходить на концерты, гулять по вечерам под цветущими липами и долго-долго говорить. Если повезёт.