Пух

Антону говорили: «Будь мужчиной. Мужчины не плачут». Быть мужчиной у Антона получается плохо — каждую весну и лето, когда начинает цвести все подряд, слезы предательски собираются у глаз. Антон пьет преднизолон и проклинает все цветущие растения, а особенно — тополиный пух, который их пыльцу разносит. На первом курсе лето было холодное, почти ничего не цвело, пух не летал. Олежа написал тогда: «Поздравь меня. Я курсовую научнику отправил». Антон почему-то ответил совсем не так, как формулировал в голове. «Хочешь, я приеду? Поедем куда-нибудь». Сообщение было прочитано сразу, а ответ пришел минуты через три. «Если ты не занят. Давай в зарядье». Зарядье было аккуратное, выхолощенное, всем ветрам открытое в центре города. Было холодно, и Олежа кутался в куртку. Смотрел не в глаза, а в переносицу — это было едва заметно, но Антон замечал. Олежа говорил, что Зарядье со стороны похоже на стеклянную медузу, которая пожирает кусок Москвы. На втором курсе Олежа запаниковал и отправил готовую курсовую на три недели раньше дедлайна. «Я дописал! Я почти не спал но дописал. Жду что наручник скажет». «Поехали куда-нибудь». «Поехали в ПГ». В парке Горького было тепло и приятно. Была весна — пух почти не летал. Антон взял в прокате велосипеды, и Олежа шутил что-то про тур де франс. Было много людей, солнце и мороженое. На третьем курсе лето жаркое, почти совсем не московское. Антону страшно выходить на улицу. Тополиный пух летит повсюду, перенося пыльцу со всей Москвы. Антон не спит всю ночь — не спится. Белые ночи в Москве не такие зрелищные и светлые, как в северных городах, но тоже очень мешают спать. В половину седьмого утра приходит сообщение от Олежи. «прости если разбудил. я дописал свою дичь!» Антон почти вздрагивает от уведомления. Быстро набирает: «не разбудил. двадцать минут». Приезжает через пятнадцать. Олежа уже стоит на улице — видимо, вышел через десять. Вокруг общаги как назло какое-то ненормальное количество тополей — пух летит, наполняет воздух, оседает на обочинах грязновато-белым снегом. Дверь машины резко распахивается. Несколько пушинок влетают в салон. Олежа запрыгивает на пассажирское, не здороваясь: — Я скинул наручнику свое дерьмо. Помолись за меня. — Зачем? — За упокой. Олежа смеется. Уставший, помятый, непричесанный. Застрявший головой в курсаче с патологически незапоминаемым и непроизносимым названием, в будущих потенциальных правках научника, которого снова иронично называет наручником. Опять превысил норму символов по меньшей мере в полтора раза и вдогонку отправил список литературы из сорока пунктов. — Не драматизируй. Я уверен, у тебя снова все идеально. — Не драматизирую. Это же только первый вариант. Еще — как там было? «Правки, правки, сука, правки»! Антон облокачивается на руль, вопросительно поднимает брови. Олежа обхватывает лицо руками: — Боже, это из мема, с Козловским вроде. Совсем крыша едет. Ничего умного я сегодня уже не выдам, можем расходиться. Антону расходиться не хочется. — Давай не будем. Тебе необязательно ничего умного выдавать. Можешь весь день мемы пересказывать. Олежа смеется весело-нервозно: — Если я начну пересказывать все мемы, которые эту неделю поддерживают во мне жизнь, ты меня из машины высадишь. Движения дерганые, взгляд веселый и измученный. Как всегда — в моменты критической усталости в Олеже вдруг просыпается болезненная энергичность и радость жизни пополам с истерикой. — Ты сегодня ел что-нибудь вообще? — От еды клонит в сон. Есть больше немодно. Я стал сверхчеловеком, живу на чае и подстрочных сносках. Антон заезжает в любимую кофейню Олежи. Может — хочется думать — даже в их любимую кофейню. Олежа берет лавандовую матчу, Антон почти силой заставляет взять что-нибудь поесть. Тут же забывает, что. — Куда? — Антон прокручивает ключ зажигания. — Хочу в парк. Мысль приходит внезапно: — Поехали в Измайловский. Олежа откидывается на спинку сидения, вдыхает терпкий запах матчи и лаванды. Ему, кажется, все равно, куда. — Поехали. — А потом? — К тебе. У меня стресс, я хочу пересмотреть всю фильмографию Джеймса Дина. Антон улыбается. Год назад Олежа решил пересмотреть все фильмы с Молли Рингуолд. Уснул на втором — на «Шестнадцати свечах». Антон почти готов поставить, что в этот раз уснет на «Бунтаре без причины». Нет, Олежа русский перевод не любит — на «Ребел визаут э коз». — Я поставлю свою музыку? — Ставь, конечно. Олежа несколько секунд подключает телефон к колонкам в машине. Звучит какая-то акустика с плагинами. — Это блюр? — Ты был близок. Это оазис. Но тоже брит-поп. Успехи делаешь. Музыка плавная, меланхолично-нежная и очень похожая на Олежу. Странная ассоциация. — «Шемпейн супернова». Люблю эту песню — сил нет. Антону нечего ответить. Олежа и его музыка — это какая-то отдельная вселенная, в которой только он может отличить оазис от блюр. Песни сменяют друг друга. Какая-то малоизвестная акустика вайт страйпс. Потом — Моррисси. Боуи. Потом — какой-то бродвей, «Мистер Селлофейн», из «Чикаго» вроде. У Олежи включено автоперемешивание. — Ой, блонди. За вокал Дебби Харри я готов убивать и умирать. И вообще за Дебби Харри. Антон вспоминает молодую Дебби Харри — Олежа показывал как-то. Красивая до невозможности, но Антон почему-то никогда не думал, что такие девушки могут быть во вкусе Олежи. Казалось — должна быть какая-нибудь Вайнона Райдер или Элли Шиди. На деле — Молли Рингуолд и Дебби Харри. И Джеймс Дин. Сюрприз за сюрпризом. Антон паркуется. — Давай посидим секунду. Дебби Харри допоет, — Олежа улыбается в зеркало заднего вида. Пух летит в лицо, когда они выходят из машины. Проходят под коваными арками. Они помпезные, вычурные, их слишком много. Здесь фотографируется добрая половина молодоженов всей Москвы. — Какой ужас, — констатирует Олежа. Про пух или про арки — непонятно. Пытается поймать рукой пушинку — она ловко ускользает из-под пальцев. Олежа веселый, нервный, почти бодрый. Уснешь тут, когда научник-наручник в любой момент может нагрузить правками. Антону тоже спать отчего-то не хочется. Хочется чихнуть, и глаза начинают слезиться. А преднизолон — в машине, в бардачке. Ну конечно. — Блин, пуха дофига в этом году. Мы как в снежном шаре. Антон смотрит на пух, хотя его так много, что на него сложно не смотреть. Летит медленно, совершенно случайными траекториями — действительно, как в воде. Или чем обычно снежные шары наполняют — глицерином? Антону хочется что-то сказать, и уже давно. Антон сам не понимает, что именно. Антон дает себе пустые обещания — откладывает на завтра, в ненаступающее завтра. Не сейчас, надо же что-то придумать, как-то концептуализировать мысль. Как люди вообще обычно говорят? Ты мне..? Я тебя..? Банально, избито, пошло, как кованые арочки с замочками. Так оставлять совсем нельзя. Завтра точно что-то придумается. Парк почти безлюдный, тихий — города не слышно. Птицы поют так, что непонятно — их действительно так много или это эхо гуляет между деревьев. Шум за спиной — Антон хватает Олежу за плечо и оттаскивает в сторону. Плечо узкое и теплое. Велосипедист проносится мимо на какой-то совсем нечеловеческой скорости. Антон заставляет себя что-то сказать, задыхаясь от пуха: — Аккуратнее. Тут тур де франс. — Гонщик нелегальный, профессиональный, — Олежа пересказывает старые мемы и смеется: — Зато велодорожки и никаких многоэтажек. Спасибо Собянину. Летний воздух тяжелый и влажный. У Олежи волосы вьются. В волосах — пух. Антону хочется взять в прокате велосипеды, как на втором курсе. Но парк огромный, а пункты проката слишком далеко, чтобы до них идти. И на велосипеде еще хуже станет — пух быстрее полетит. Глаза слезятся. Антон думает, что если бы с ним случился отек Квинке, он бы обязательно перед смертью что-нибудь сказал. И даже не откладывал бы на завтра, и слова бы не выбирал, если бы еще мог что-то сказать со сдавленной трахеей. Они идут долго, почти молча. Молчать приятно. В голове застряла песня Дебби Харри. Асфальтированная дорога убегает вперед, а вокруг — какие-то робкие тропинки через высокую траву. Дорога большая, простая и понятная — справа велодорожка, даже разметка есть. А тропинки тревожные — там, наверное, лисы, мыши, кроты. Может, даже змеи. Хотя нет — змеи вряд ли. Олежина рука случайно ударяется о руку Антона. — Смотри — Красный пруд. Москва опять с прудами обманула. Патриаршие пруды — это один пруд. Чистые — тоже один, и тот не очень чистый. А этот — вообще не красный, — Олежа задумчиво смотрит на воду, совсем, кажется, не отслеживая, о чем конкретно говорит. Пруд действительно не красный — скорее белый. Пух плывет по воде, догоняя уток. — Мы тут не заблудимся, кстати? Измайловский же огромный. У Антона в голове карта парка. По крайней мере, основных дорог — с тропинками не разберешься. Пылится там со школы, когда Антон в этом парке бегал по утрам. Давно, когда еще жил поближе. — Не заблудимся. Через несколько прудов пройдем и сделаем круг. Они идут долго и почти молча. Олежа что-то рассказывает — обо всем и ни о чем конкретно. Слушается как песня Дебби Харри — приятно, даже если не всегда улавливаешь отдельные слова. — Знаешь, я ловлю себя на том, что хочу после универа работать пять на два. Потому что время появится. Свое, личное, — Олежа говорит вдруг очень серьезно: — Время, которое можно будет со спокойной душой впустую потратить. В субботу-воскресенье. Почитать художку, фильмы с Джеймсом Дином посмотреть, с тобой в машине покататься. А сейчас какие-то дедлайны, проекты — тратишь время, а совесть грызет. — Сейчас грызет? — Нет. Я устал слишком, — Олежа улыбается. Рука случайно ударяется о руку. В голове что-то чуть-чуть замыкает на полсекунды. Антон не помнит, что такое личное время. Нет, личное время — это сейчас. В Измайловском ни дедлайнов, ни проектов, ни курсачей, этого будто не было и не будет никогда. Парк — почти лес. Даже интернет не ловит. Нет ничего из города — только Олежа и пух. Антон снимает с руки тяжелые часы и складывает в карман — в кармане не так громко тикают. — Смотри, — Олежа показывает куда-то между деревьев: — Сырки «Б.Ю. Александров». Две многоэтажки виднеются из-за зеленых крон нелепо и странно. Светло-бежевые, с коричневой окантовкой по краям — правда похожи на коробки сырков. Антон почему-то смеется. Впереди еще один пруд. Совхозный — так написано на карте в голове. Олежа садится на камень над водой, игнорируя лавочки. Ноги отражаются в пруду. Фоном — небо. Антон опускается рядом, не думает о том, что испачкает брюки. Нет, думает, конечно, но стиральная машинка дома не для красоты стоит. Олежа подтягивает к себе одну ногу, упирается подбородком в коленку. У Олежи дырка на кеде — нитки торчат, зашивал уже. А чуть выше, на щиколотке, между носком и джинсами — смешной пластырь с Гарфилдом. Писал вроде, что в общаге напоролся на гвоздь в дверном косяке. — Смотри, какая крутая чайка. Чайка бойко клюет воду, рыба дергается в клюве. Роняет рыбу, рябь идет по воде — жалко. Может, завтра получится. Завтра, в ненаступающем завтра. — В Питере тоже чаек было много. Но не таких крутых — питерские с помоек ели. А эта крутая. Бесстрашная. Мягкая макушка опускается на Антоново плечо. Антона замыкает на полсекунды. Привычный жест, Олежа часто так делает. Вряд ли к этому как-то серьезно относится. Олежа похож на человека, который может просто так прислониться к чужому плечу. Антон не помнит, чтобы Олежа так делал с кем-то другим, но он вообще не видел, чтобы он с кем-то другим общался. Но почему-то кажется, что Олежа мог бы так прислониться к кому угодно. Пух плывет по воде, пух забивается в нос. Олежа стряхивает что-то с руки. — Комары? — Ага. — Пойдем? Олеже, кажется, все равно, куда. — Пойдем. Долго и почти молча. И многоэтажек за деревьями не видно, но Антон знает — они приближаются. И хочется что-то сказать, но откроешь рот — пух забьется в горло. Олежин телефон коротко вибрирует — на выходе из парка начинает ловить интернет. Олежа смотрит в экран круглыми тревожными глазами. — Боже-боже-боже, Влад ответил! Антона замыкает на полсекунды. Пытается вспомнить. Вспоминает — Влад, Владислав Владимирович. Научник-наручник. — «Олегсей, добрый день. Прочитал ваш текст, критических замечаний нет. Добавьте титульный лист, и можете загружать курсовую в систему. С уважением, Владислав», — Олежа читает вслух, неверящим и почти торжественным тоном. — Боже, Влад — лучший мужчина в моей жизни. После Джеймса Дина… И тебя, — последние слова говорит совсем тихо, проглотив окончание. Улыбается как-то нервно, на одну сторону. Антона замыкает на несколько секунд. Может, на полминуты. Может, дольше — тиканья часов из кармана не слышно. — Какая убогая детская площадка, — замечает Олежа, провожая взглядом какое-то кислотное безобразие в виде кремлевских башен, — Ой, а отсюда мы пришли. Впереди — кованые арки со свадебными замочками. Арки, как и замочки — слишком вычурные, и их слишком много. Антон заставляет себя что-то сказать. Пух летит в нос. — Мы сюда и шли. — А я думал, ты просто с уверенным видом куда-то меня ведешь, а куда — не знаешь, — Олежа смотрит весело, улыбается нервно. — Шутка. Пух летит в нос, пух, кажется, залетает в самую голову. И черепушка — как снежный шар, вместо мозгов — пух. Кружится медленно, и глицерин собирается у глаз аллергическими слезами. Антонова ладонь случайно ударяется о костяшки Олежи. Рука сама хватается за длинные пальцы — рефлекс, инстинкт или черт знает что еще. Пух, пух, пух, повсюду пух. Ненаступающее завтра будто становится на пару секунд ближе — Антон ловит его за хвост, и оно не уворачивается, как пушинка от руки. Ненаступающее завтра переплетает пальцы. Олежа поворачивает голову. Смотрит в переносицу. Не улыбается, но глаза блестят совершенно странным чувством. Антон понимает это чувство. Научник-наручник ответил и даже правок не прислал — такое не каждый день случается. На нос Олеже падает пушинка. Ненаступающее завтра смешно морщится и крепче сжимает Антонову руку длинными пальцами.