Свет твоего окна

Влажная салфетка скользнула по древесине стола. Пыли оказалось немного, но теперь рабочее пространство выглядело куда чище, чем обычно. Всё-таки в таких вещах уборка действительно помогала. Олежа вздохнул. Раньше ему нравилось заниматься разными домашними делами — это прекрасно освобождало его мозг от всяких неправильных и ненужных мыслей. Сейчас, правда, это больше воспринималось как состояние на пути к голодному обмороку (сам Олежа в него не падал, но истории в общаге рассказывали разные) — когда у организма просто не оставалось сил на мыслительный процесс. Олежа смог лишь вымученно улыбнуться, когда посмотрел на вычищенный стол со стопкой макулатуры рядом. Дойти до этого момента оказалось неожиданно сложно. С появлением в его жизни Дипломатора вообще всё стало гораздо сложнее. Олежа не мог бы сказать, что хуже — просто теперь приходилось следить не только за успеваемостью, но и, например, за запасом бинтов. Приходилось ставить себе напоминания, чтобы не забыть ничего. Олежа тряхнул головой, пытаясь избавиться от мыслей, и посмотрел на следующий в очереди на уборку объект. У всех в шкафу есть скелет. У Олежи, помимо одежды — набор для шитья и аптечка. Не совсем то, что ожидается от обычного студента, пусть и заучки. Эти вещи он отложил в сторону — потом надо будет проверить, что всё необходимое там есть. Но уже после того, как выложит всё остальное. Набор одежды оказался невелик: штук семь рубашек синих и белых цветов, три пары штанов, бельё, пара пиджаков, галстук-бабочка — это на выпускной, и… Ох. В самой глубине полки лежала чёрная и почти новая водолазка. Олежа и не думал, что привёз её — считал, что оставил дома. Водолазка была самой обычной, даже не поглаженной, как остальные его вещи, но Олежа помнил её. Помнил, как надел её однажды, чтобы снять фото для театральной визитки. Помнил, как с тех пор ни разу не использовал её по предназначению. Олежа отложил её чуть в стороне от остальной одежды и вздохнул, доставая влажную салфетку. Без вещей внутри шкаф выглядел как-то пусто. Олежа знал, что следующим шагом следовало протереть полки от скопившейся пыли, но вместо этого принялся рассматривать их. Разглядывая по ночам шкаф, Олежа не раз думал, насколько же сильно он напоминал гроб — только разве что не для людей, а для вещей. Раньше мысли об этом оставались только мыслями, но теперь, когда Олежа всё равно всё уже вытащил? Пустая задняя стенка словно приглашала его войти внутрь и реализовать хотя бы одно своё желание. Олежа воровато осмотрелся, как будто кому-то он в своей комнате был кому-то нужен. Привычное осознание своего одиночества ударило по нервам. Конечно, разве кто-нибудь бы по своей воле заглянул к главному заучке универа? Олежа нахмурился и резко открыл скрипнувшую от такого обращения дверцу. В зеркале отражался, в целом, самый обычный студент. Мешки под глазами, спутанные — несмотря на регулярное расчесывание, почти как у девушек — волосы, уставшее лицо, которое уже почти год как не знало кулаков, потому что за скромного заучку стал вступаться самый популярный в универе парень. Тогда в чём проблема — в Олеже или в людях вокруг? Он вот вроде такой же, как и всегда — самый обычный, разве что волосы стали покороче после школы. Но думать перед сном о собственной смерти ненормально, как и мечтать, чтобы завтра тебя сбила машина. Олежа, может, и не самый общительный человек, но такие вещи понимал даже такой, как он. И всё же он не мог не зайти внутрь шкафа, как будто ища проход в Нарнию, и закрыть дверцу с зеркалом. Внутренность встретила его белыми пятнами перед глазами, прежде чем дать возможность смотреть в темноте. Олежа сложил руки на груди и довольно вздохнул — да. Стресс последних дней начал медленно пропадать, сменяясь спокойствием и смирением. Думать о скорой смерти было легко, это позволяло не задумываться о непомерной нагрузке, о том, что ещё немного — и Олежа не выдержит, о лишних чувствах к человеку, который это не оценит, о почти закончившихся силах и о потерянной мотивации существовать. Олежа не мог не представлять свою могилу. Папа, наверное, поставит памятник, как дедушке, расскажет про светлое будущее, мама, может, заплачет. Оля точно будет рыдать, возможно, даже уткнëтся в мамино плечо, а Антон… Олежа надеялся, что Антон хотя бы придёт. Хотя бы посмотрит печально на его фотографию. Олежа не был жадным, ему и этого было бы достаточно, чтобы сердце забилось сильнее. Неожиданно раздался стук в дверь. Олежа резко встрепенулся и открыл дверцу. Гостей у него обычно не бывало — либо очередные покупатели готовых дипломов, либо… — Кто там? — Олег? Это я. Олежа беззвучно вздохнул. Только один человек имел право зайти сюда без приглашения, и только он же называл его Олегом. Поэтому, резко выйдя из шкафа и схватив первую попавшуюся под руки тёмную тряпку, Олежа крикнул: — Открыто! Антон, как всегда красивый и великолепный, аккуратно закрыл за собой дверь, а потом повернулся к Олеже и улыбнулся. — Что это ты делаешь? — Я, я тут шкаф разбираю, — ответил Олежа, махнув для доказательства одеждой у себя в руке — по иронии судьбы, той самой водолазкой, которая стала для него воплощением актёрства. Словно мало было одних слов отца, что актёром ему никогда не стать — театр сам приходил к нему с глубоким и хорошо поставленным голосом Антона, с подобной ложью о жизни. Олежа почувствовал укол совести — и не стыдно тебе лгать самому дорогому человеку прямо в лицо? Антон осмотрелся по сторонам, остановился взглядом на стопке бумаг на столе. — Макулатура, — выдохнул Олежа в ответ на немой вопрос. — Это черновики? — По большей части да. Антон глубоко вздохнул и посмотрел на Олежу немного недоуменно. — Слушай… ты в порядке? — Д-да, конечно! — возможно, слишком эмоционально отреагировал тот. — А что такое? — Честно говоря, — Антон неожиданно замялся, — ты выглядишь так, как будто тебя что-то беспокоит. Олежа встрепенулся. — Что? Нет! С чего ты взял? — У тебя на лице написано, что тебе больно. Гадалка в детстве так же говорила про линии судьбы. Якобы он проживет до глубокой старости — Олежа не был уверен, что дотянет хотя бы до тридцати. Почему-то вспомнился тупой подкат: «Было больно, когда ты падал с небес?» Он сам сейчас очень хотел бы провалиться сквозь пол, вниз, до самой земли, чтобы больше ничего не чувствовать. Хотел снова залезть в шкаф, закрыть дверцы и сложить руки на груди. Закрыв глаза, можно представить, что уже мёртв. Что Антон не пришёл со своим скальпелем слов и не попытался вскрыть тонкую оболочку нормальности, раскрыв что-то очень личное и что-то своё. Олежа сам боялся туда заглянуть хоть раз — быть ходячим стереотипом оказалось проще. Да и кто бы по доброй воле хотел бы узнать того человека, которым являлся Олежа? Антон хотел. То ли из-за желания спасти, то ли из-за незнания, каков Олежа на самом деле. Насколько он на самом деле эгоистичен, жалок и мелочен. Думать об этом было невыносимо. Олежа бы всё отдал, чтобы спасти Антона — идеального, здорового и приносящего пользу Антона, но о себе ни разу не задумывался. Выживет — хорошо, не выживет — ещё лучше. Хотя бы убедится, что важен своим близким. Что важен Антону. Олежа не собирался навязываться. Чувства всё равно рано или поздно перегорели бы, как лампочки в коридоре — их приходилось менять так часто, как будто там призрак летал, ей-богу! — а кому они были нужны? Антону, у которого и без того проблем хватало? Или слишком уставшему Олеже, у которого уже начинала ехать крыша? В реальности Антон мягко улыбнулся и положил руку на плечо. — Пожалуйста. Я не буду обвинять тебя. И от этого прикосновения Олежа почувствовал, как ушло последнее напряжение в теле. Ноги невольно подкосились, и он уткнулся в плечо Антона. — Я просто… устал немного. Прости. Олежа нелепо хихикнул, Антон тяжело вздохнул. А потом случилось невозможное — тёплые руки прижались к нему сзади, прижимая чуть ближе к человеку рядом. — Я же сказал, что не буду тебя ни в чём винить. Так что если устал, то отдохни немного, потом доделаешь уборку. Олежа вздохнул сам и поудобнее устроил голову на чужом плече, обнимая в ответ. Да уж, полноценного каминг-аута у него не вышло. Но, с другой стороны, что Олежа мог сказать? «Знаешь, я на самом деле би, и я люблю тебя»? «Давно хотел сказать тебе, что я асексуал, хотя не знаю, зачем тебе эта информация»? «Антон, я, кажется, схожу с ума, потому что я каждый день думаю о смерти, и я не могу просто выбросить из головы мысль, что скоро умру»? Полная чушь, бред. Люди так не разговаривают. В насквозь дружеских объятиях Антона было так хорошо, что Олежа бы не отказался умереть прямо сейчас, счастливым и спокойным, чтобы никогда не отпускать любимого человека.