Свет для твоей тьмы

Резкий вдох обдаёт лёгкие пожаром и застревает в горле при попытке выдохнуть. Жан резко садится на кровати, и спину пронзает боль, от которой он тихо шипит. У него мокрая футболка, и ему кажется, что она вся в крови. Он ещё не до конца вышел из сна, а во сне его избивали до потери пульса. Он лихорадочно ощупывает себя, пытаясь понять, почему же так заболела спина, смотрит на свои руки и в темноте комнаты не понимает, что видит перед собой. Судорожным движением стягивает с себя футболку и рассматривает ее, потому что ему кажется, что она пропиталась кровью насквозь. На кровати напротив он слышит какой-то шорох и тут же испуганно замирает. Там может быть кто угодно. Волна за волной Жана захлестывает тревога, но он никак не может разобрать её причину, и ему просто страшно, и что-то разрывает от боли изнутри. — Кевин? — шепчет он едва слышно, но в ответ — тишина. Кевин всегда спит очень чутко — настолько, что просыпается сразу. Значит, рядом не он. Жана пробирает дрожь, и до него вдруг доходит. Он судорожно втягивает воздух сквозь зубы, чувствуя, как к горлу подступает ком. Всё до этого было просто сном, а теперь он проснулся по-настоящему. Он знал, что не может всё быть так хорошо, знал, что наверняка просто получил травму головы, и всё это ему померещилось, — а ему не хотелось в это верить. А сейчас — он сидит в темноте комнаты, подавляет ледяную дрожь, от которой стучат зубы и сводит челюсть, и понимает, что всё хорошее было просто сном, а теперь он наконец проснулся, и снова — в Гнезде… — Жан? Тихий голос кажется ему незнакомым, и Жан замирает, пытаясь даже не дышать. Это может быть кто угодно. Когда Рико посылал к нему Воронов, они иногда тоже обращались к нему по имени — с издевкой, или в попытке высмеять. В этом голосе нет ни того, ни другого, но Жан не собирается доверять ему. Он сдвигается в угол кровати, пытаясь защититься. Его голову вдруг прознает мысль: но ведь Рико никак не может быть здесь? И внутри всё тут же рассыпается на атомы, когда он понимает, что его смерть тоже, тоже была лишь его видением, хорошим сном, галлюцинацией, и Рико снова… — Жан, всё в порядке? Его ослепляет внезапно включившийся свет. Он боится открыть глаза. — Жан, — мягко зовет голос, и тот наконец узнает, кому он принадлежит. Значит, всё же не сон? Но он боится в это верить. Боится снова почувствовать горечь разочарования и его болезненные удары. Осторожно открыв глаза, он смотрит на противоположную кровать и видит сидящего на ней сонного Джереми. Смотрит он с беспокойством. — Всё в порядке? — спрашивает он ещё раз, и Жану в ту же секунду хочется разрыдаться, потому что в голосе слышится забота. Он собирается ответить, но как будто не может. Вместо этого он чувствует, что начинает задыхаться. Сердце стучит неравномерно, оглушая в висках, а каждый вдох похож на пытку, потому что обжигает огнём. Жан судорожно сжимает зубы, пытаясь успокоить дрожь, которая бьет его тело импульс за импульсом. — Эй, тебе что-то приснилось? Всё хорошо, я рядом, — Джереми быстро встает и подходит к кровати Жана. На его лице — сосредоточенная уверенность, но на деле он просто в отчаянии, потому что не знает, как помочь. — Я не… Всё нормально, — хрипит Жан, но его вид являет собой полную противоположность словам. Он садится ровнее, опуская ноги на пол, и только теперь замечает взгляд Джереми — испуганно-удивленный, исполненный глубокого уважения вперемешку с ужасом. Жан непонимающе хмурится, а потом замечает, что в порыве паники стянул с себя футболку, в которой спал, — и теперь все его шрамы выставлены на всеобщее обозрение. — Bordel de merde, — шипит он и тянется назад, пытаясь наощупь найти футболку на кровати дрожащими руками. — Эм, извини, — бормочет Джереми, — я могу выключить свет. Жан медленно оборачивается на него. Уже нет никакого смысла пытаться скрыть то, что тот успел увидеть. Он качает головой и хочет что-то сказать, но вдох снова застревает в легких. Его по-прежнему трясет, и ему всё так же ужасно, ужасно страшно — хотя при свете он уже отчетливо осознает и своё местонахождение, и лицо человека напротив. Но от этого паника никуда не уходит, а разрастается в груди маслянистым пятном. Прошло почти три недели с тех пор, как он окончательно переехал в Калифорнию и присоединился к Троянцам. Этого, возможно, недостаточно, чтобы привыкнуть ко всем правилам, хотя он очень пытается, но этого совершенно точно слишком мало, чтобы отвыкнуть от того, как он жил раньше. И поэтому Жан всё ещё часто просыпается по ночам от кошмаров, в которых ему снова и снова делают больно. И порой ему стоит огромных усилий прийти в себя и осознать, что он больше не там. — Тебе нужна помощь? — Джереми вдруг обеспокоенно хмурит брови: видимо, лицо Жана выглядит уже нездорово бледным. — Не знаю. Нет, — тот упрямо смотрит в стену и судорожно заламывает руки, но дышать с каждой секундой все труднее. Джереми какое-то время просто смотрит на него, а потом вдруг исчезает, и снова появляется рядом с пледом в руках. Он, не спрашивая, садится на кровать рядом с Жаном и опускает теплый плед ему на плечи. От прикосновения сквозь ткань Жан вздрагивает, кидая на Джереми затравленный взгляд, и тот испуганно замирает. — Извини, — бормочет он, — можно взять тебя за руку? Жан непонимающе смотрит на него, пока по спине и плечам расползается тепло, а потом всё же кивает. И Джереми, садясь перед ним на корточки, берет его ладони в свои. — Все в порядке. Ты в безопасности. Здесь никого нет, и я точно не дам тебя в обиду. Тебе нужно дышать, — ласково говорит он вполголоса, и Жан невольно прислушивается. — Давай, я буду считать, а ты дыши. На четыре счета делай глубокий вдох, задерживай дыхание ещё на четыре счета, а потом — выдох на восемь. Понятно? Жан быстро кивает. Не то чтобы он так беспрекословно доверяет этому Джереми, но сейчас во взгляде его карих глаз плещется какая-то непривычная забота, доселе Жану не знакомая, и он готов послушаться. Джереми начинает терпеливо считать, подсказывая, как правильно дышать, и хвалит, когда вдохи начинают даваться Жану чуть легче. Его большие пальцы мягко поглаживают тыльную сторону ладоней, руки — греют, как и плед на плечах, и в конце концов Жан совсем успокаивается. Как только паника отступает, он отводит взгляд в пол и высвобождает руки. Больше он не готов показывать свою слабость и уязвимость. — Порядок? — спрашивает Джереми, снова садясь на кровать рядом с ним. Тот быстро кивает, начиная разглядывать свои пальцы. — Если тебе нужна помощь, ты можешь даже ночью меня будить. Я хочу, чтобы тебе здесь было комфортно. Хорошо? — в голосе Джереми — тепло, и Жан испытывает какое-то незнакомое чувство, догадываясь, что оно означает безопасность. — Да, — кивает тот, а потом внезапно вспоминает о том, что теперь от него ждут вежливости: — и спасибо. — Совершенно не за что, — улыбка Джереми — как и всегда, почти неестественно широкая, но самая искренняя. И Жан невольно заглядывается на неё, почти не отдавая себе в этом отчет. То ли это просто влияние ночи, то ли — отголоски тревоги и наступившее после неё расслабление, но он правда задерживает взгляд на улыбающемся и озабоченном лице Джереми и думает о том, что он, возможно, очень даже милый. Но — лишь на пару секунд. После этого Жан снова отводит взгляд, прерывисто вздыхает. Но он совершенно точно успевает заметить, как Джереми смотрит на него в ответ. Этот взгляд — непривычный. Он отчетливо вызывает у Жана ассоциации с чем-то родным. С детством — до того, как он был продан семье Морияма. Это было настолько давно, что он не помнит ничего конкретного, но взгляд Джереми стягивает что-то внутри в болезненный узел, и ему снова хочется плакать от неясной тоски. На Жана никто и никогда не смотрел вот так. Ближе всего к этому взгляду был взгляд Кевина — часто в случаях, когда Жану доставалось от Рико особенно сильно. И если Кевина заставляли приводить его в порядок, он шептал ему что-то успокаивающее на французском и смотрел почти так же, как сейчас смотрит Джереми — но во взгляде Кевина была ещё и загнанность, знакомая Жану. Джереми же о ней не знал. И потому он смотрел немного иначе. А ещё Кевин никогда не подпускал Жана так близко к себе, чтобы можно было привязаться. Как бы тот ни пытался найти способы подступиться, Кевин всегда отпугивал его своими ледяными стенами, которые выстраивал ради собственной безопасности. Джереми этого не делает. Он наоборот старается быть как можно ближе к Жану, старается никогда не оставлять его одного, но и не переходит дозволенных границ. — Боже, можно тебя обнять? — вдруг спрашивает Джереми, и Жан удивлённо оборачивается. — Я не могу просто смотреть, ты выглядишь каким-то совсем убитым. — А… Можно, — Жан все ещё не понимает, в чем дело, и непроизвольно вздрагивает, когда сильные руки Джереми прижимают его к теплому телу. Тот сразу отстраняется, не убирая рук с плеч. — Извини, я просто… Оно само, — устало качает головой Жан, и Джереми предпринимает вторую попытку — на этот раз уже более осторожную. Жан не отстраняется, принимая его объятия, и они сидят так — может, несколько секунд, а может, и пару минут: от усталости Жана снова начинает клонить в сон, и он теряет счет времени. — Ты в порядке? Сможешь уснуть? — спрашивает его Джереми на ухо. Жан быстро кивает. — Да. Спасибо, — рядом с таким человеком как Джереми Нокс он очень быстро учится быть вежливым. — Если что — буди. Не переживай, правда, я всё понимаю, — Джереми тепло улыбается и встает, чтобы выключить свет. Но прежде, чем сделать это, снова смотрит на Жана — и тот снова видит в его глазах этот взгляд. В нём — все самые теплые чувства, которые Жан когда-либо получал в свой адрес, и хочется, чтобы он задержал на нём этот взгляд подольше, — но уже через секунду раздается щелчок выключателя, комната погружается в темноту, а с кровати Джереми доносится шорох одеяла. Жан тоже ложится, не убирая плед, и пытается не думать об этом взгляде уснуть.

***

Этот взгляд Джереми теперь преследует Жана везде. Он мелькает, когда Джереми будит Жана утром; во время тренировок из-под шлема; так Джереми смотрит на него, когда подходит на поле в ходе игры и спрашивает, всё ли в порядке. И Жану кажется, что под этим взглядом он тает, как восковая свеча. Что-то внутри, ухая, падает вниз, сердце становится мягким, как пластилин, и Жан злится на себя за излишнюю чувствительность. Это ничего не значит. Это просто взгляд, это просто забота, это просто беспокойство по поводу нового члена команды, который всю жизнь до этого жил в совершенно других условиях… Но Жану всё сложнее это отрицать. — Не отвлекаю? — Джереми как-то раз подходит к нему, когда он сидит с книгой в общей комнате их общежития. Ему важно, чтобы рядом присутствовали какие-то люди, но совсем необязательно с ними взаимодействовать. Жан качает головой, и Джереми тут же падает на соседнее кресло. — Что читаешь? — Мопассан, — Жан показывает книгу, тут же возвращаясь к чтению, и Джереми вдруг смотрит на него с восхищением. Переводит взгляд на страницу и бежит по строчкам, написанным на незнакомом языке. — Жан, — зовёт он вкрадчиво, — не научишь меня французскому? Вопрос звучит так внезапно, что Жан сначала замирает, а потом закрывает книгу. Он смотрит на Джереми, и сквозь защитный барьер подсознания пробиваются воспоминания. Когда им было по тринадцать, о том же его попросил Кевин. Жан тяжело сглатывает. В Гнезде ему запрещали говорить на французском: Рико оскорблял его родной язык всеми словами, которые мог подобрать, и грозился сделать Жана немым, если ещё раз услышит эту «противную гнусавую речь». Поэтому Кевин был глотком свежего воздуха. Но с того момента, как Кевин сбежал, Жан мог говорить по-французски разве что с самим собой. Он любит этот язык так же сильно, как теперь ненавидит: слишком много всего с ним связано. Но в глазах Джереми вновь мелькает эта забота и искренняя заинтересованность, и Жан просто не может отказать. — Ладно, — он пожимает плечами. — Когда начнём? И Джереми начинает с невероятным рвением. Он берет в библиотеке учебники и правда занимается по ним в свободное время. Он задаёт Жану даже самые глупые вопросы по грамматике, не боясь, что тот осудит или посмеется, — а потом начинает просить его говорить с ним по-французски. И Жан только рад этой просьбе. Этой странной, неубиваемой настойчивостью Джереми напоминает Жану Кевина. Только того всю жизнь до потери пульса гоняли для достижения лучшего результата, и потому он сам уже не может относиться иначе и доводит всё до совершенства, а Джереми делает это здорòво, исключительно ради себя и своего собственного интереса. Это за гранью понимания Жана. Иностранный язык дается Джереми не особенно легко, но Жан снова и снова соглашается разговаривать с ним и каждый раз поправляет его абсолютно спокойно, без насмешек или упреков — даже если для него самого ошибка кажется очевидной. Возможно, дело в том, что Жан млеет от акцента Джереми во французском, от того, как он изо всех сил старается подражать речи Жана, а тот готов бесконечно слушать немного нечеткую «р». Они сближаются не только за занятиями французским: Джереми все так же пытается создать у Жана ощущение безопасности. Это очень, очень тяжело, но уже через месяц Жан сам будит его ночью и просит побыть с ним, пока бьющая тело дрожь не отступит. Панические атаки и кошмары становятся реже, но Джереми всё равно всегда готов помочь — даже если он сам не сможет поспать достаточно, он сделает так, чтобы Жану было комфортно. И когда Жан это осознает, внутри болезненно закручивается спираль, сжимающая грудную клетку в обруч тоски и благодарности. Он никогда не испытывал этого на себе, ему впервые показывают, как это — когда о тебе по-настоящему заботятся и переживают. Первый матч Жана в составе Троянцев происходит спустя четыре месяца после его присоединения к команде. Его выпускают на поле только во втором тайме, и Джереми при каждой возможности заботливо интересуется, всё ли у него хорошо и не надо ли его заменить, но Жан скорее упадет без чувств, чем позволит себе уйти с поля посреди тайма из-за простой усталости. Но забота Джереми почему-то его не раздражает: наверное, она просто не кажется ему навязчивой и излишней, она комфортная, она снова помогает ему понять, что его ценят. — Ты был великолепен, — Джереми ослепительно улыбается ему, когда вся команда уходит в раздевалку после окончания. Троянцы одержали победу, но не сказать, что в этом была большая заслуга Жана — по крайней мере, если бы он внес столь маленький вклад в победу при Воронах, ему бы сразу после матча добавили синяков на ребрах и ногах. А сейчас Жан, погруженный в тяжелые мысли, выходит с поля, и его хвалят. Ему всё ещё трудно это понять. — Я не так много сделал, — отвечает он, пожимая плечами. Джереми с улыбкой качает головой. — Главное не это. Я оцениваю твою игру в целом. Ты играл не спустя рукава, а выкладываясь полностью. Я понимаю, что ты ещё не привык к нашему стилю, и из-за этого тебе может быть сложно, — Джереми останавливается возле шкафчика Жана, прислоняясь к соседнему спиной и не отрывая взгляд от лица парня, — но я ценю каждое из твоих усилий. Правда. — Я не могу не прилагать усилия, — фыркает Жан, подразумевая, что вся его жизнь теперь завязана исключительно на экси, и Джереми понимающе кивает. Понимающе — неподходящее слово. Джереми никогда не сможет полностью его понять. Но если он пытается, это уже дорогого стоит. — Всё хорошо. Я просто говорю, что ты молодец, — Джереми отвечает ему теплой улыбкой. Все остальные члены команды уходят в душевые, и они остаются в раздевалке вдвоём. — Просто скажи «спасибо». И не заморачивайся. — Спасибо, — Жан усмехается. Джереми не отступает и не отводит взгляд. Тот самый, к которому Жан за эти месяцы успел привыкнуть. Теперь в нём ещё больше заботы и тепла, он смотрит так, как будто желает Жану только самого лучшего, и тот снова, снова чувствует, что его сердце тает, как шарик мороженого на тридцатиградусной жаре. Он пробует улыбнуться в ответ, и Джереми вдруг осторожно протягивает ладонь, касаясь его скулы. — Ты бы знал, как хорошо выглядишь на поле. Когда увлечен игрой, думаешь только о том, как бы защитить ворота и отдать пас, — говорит он вдруг тихо, и Жан, как завороженный, льнет к его ладони. Это… непривычно. Прикосновения Джереми больше не заставляют его вздрагивать, он стал доверять ему в разы больше. И Жан не собирался этого допускать, он вообще хотел закрыться в себе так же, как было всегда, чтобы никто не мог причинить ему боль. Потому что он не знал, может ли доверять Троянцам, и ждал подвоха от неисчерпаемой заботы Джереми. Но он перестает дергаться, когда тот проявляет тактильность, и это — очень яркий показатель. Жан не знает, что на это отвечать, потому что не уверен, что это комплимент. Джереми смотрит с вниманием и теплом, осторожно проводит большим пальцем по цифре три на скуле Жана, в очередной раз молчаливо напоминая: больше это ничего не значит и не определяет его как человека. Теперь он — самостоятельная единица, и Джереми будет напоминать ему об этом столько, сколько понадобится. Джереми еще раз коротко улыбается Жану и наконец делает шаг назад. Как только Жан теряет тепло его руки, ему невольно хочется потянуться за ним вслед, но он грубо обрывает себя и тут же хмурится. Джереми этого уже не замечает: он стягивает с себя форму и направляется к дверям душевой, оставляя Жана наедине с гулко бьющимся сердцем и непониманием, которое ужасно его злит.

***

Вечер быстро опускается на город, но они не включают свет в комнате: им достаточно одной лампы возле кровати, потому что в этом полумраке комфортнее говорить вполголоса. Тьма будто интимно скрывает то, что свет лишь обнажит против воли. Жан лежит в объятиях Джереми на его кровати, они оба — без футболок, и теплые пальцы Джереми поглаживают его предплечья. Для Жана такая близость — до сих пор не совсем привычна, хотя она стала для них обыденностью еще пару месяцев назад. Он боится, что в любой момент у него снова могут всё отнять. Снова напомнить, как это мерзко и отвратительно — близость с человеком своего же пола, а тем более — романтические чувства к нему. Но между ним и Джереми нет ничего определенного, они даже ни разу не видели друг друга полностью обнаженными вне душевых. И всё равно: Жан не может избавиться от чувства стыда и вины, которые в него вбивали годами — всеми мирными и насильственными способами. Он долгое время и правда ненавидел в себе то, что девушки не привлекают его в сексуальном плане — и после извращенных способов Рико, которыми тот пытался отбить у него влечение к парням, у него просто пропало любое желание вступать с кем-либо в сексуальные отношения. Но Джереми никогда даже не заводит об этом разговор: знает, что пока Жану это не нужно. Он просто понемногу расширяет его личные границы, шаг за шагом становясь ближе. И если сначала это просто объятия и разрешение взять за руку во время панических атак, то потом добавляются и мимолетные касания, и время вместе, и объятия, пока они лежат рядом, и невинные поцелуи — в висок, в щеку, в шею. И Жан совсем ничего не имеет против — потому что таким способом Джереми показывает свою заботу и привязанность, а Жану до дрожи тепло от осознания, что кто-то о нём заботится. — Я люблю твои шрамы, — шепчет Джереми на ухо, обжигая дыханием, и его пальцы переходят на грудь Жана. Шероховатые подушечки ведут по нескольким шрамам на ребрах, спускаясь ниже. У Жана в груди снова образуется эта воронка нежности, в которую он летит, не чувствуя ног. — Они показывают, как много тебе пришлось пережить. И насколько сильно тебя нужно оберегать. Жан прерывисто вздыхает и откидывает голову назад, на плечо Джереми, прикрывая глаза. Тот пользуется открывшимся доступом к шее и тянется, чтобы оставить несколько ленивых поцелуев. — Я ненавижу смотреть на них в зеркале, — признается вдруг Жан. — Потому что я всегда вспоминаю, откуда каждый из них. И это больно. — Ты… помнишь историю каждого? — в голосе Джереми слышится испуганное изумление. Ещё бы: на теле Жана их столько, что не сосчитать. — Ну, наверное, почти. Большинства — точно. Особенно у самых больших. Вот это, например, место, об которое Рико из раза в раз тушил сигарету, — Жан касается пальцами давно затянувшегося обширного ожога возле ключицы. — Первый раз он сделал это от злости, а все следующие — уже ради забавы. Не знаю, сколько раз он это делал, но заживало очень долго. Они оба молчат. Джереми как-то напрягается, его ладони теперь лежат на груди Жана, но тот, кажется, этого не замечает. Он поднимает руки повыше, чтобы было видно запястья: на обоих — шрам в виде ободка, словно браслет из посветлевшей кожи. — Это меня привязывали. К спинке кровати, как-то к стулу. Иногда — наручники. Я… Пытался вырваться. Зря, — он невесело усмехается. — Только хуже делал. — Солнце, — прерывисто вздыхает Джереми, и Жан вдруг испуганно приподнимается на локте, оглядываясь на парня. Тот смотрит в ответ с болью и сожалением. — Извини. Извини, — тут же бормочет Жан, — я даже не спросил, хочешь ли ты об этом слушать… — Всё в порядке, — тот пытается улыбнуться, — я слушаю, если тебе хочется об этом рассказать. Я правда готов послушать. Мне просто очень жаль, что тебе приходилось все это терпеть. — Спасибо, — неуверенно отвечает Жан, а после медленно ложится обратно на грудь Джереми. Руки парня снова крепче прижимают его к себе. — Я с тобой, — мягко мурлычет Джереми ему на ухо, и Жану даже становится легче дышать. Он опускает ладонь поверх ладони Джереми и чуть сдвигает в сторону, показывая неровный шрам на ребрах. — Это — тренер Тэцудзи. Когда я только приехал, каждый раз, когда я отказывался что-то делать, он бил меня тростью по ребрам, — пальцы Жана чуть подрагивают. — Поначалу сопротивлялся я довольно часто. А он не всегда рассчитывал силу. Джереми касается его плеча губами, оставляя осторожный поцелуй. Жан чувствует волну мурашек на затылке и нервно проводит по волосам. Джереми перехватывает его руку, чтобы поцеловать костяшки, изрезанные шрамами. — Рико один раз толкнул меня так, что я отлетел в стену. Мы были в душевой, и в Гнезде никто никогда не беспокоился о безопасности. Я впечатался в острый угол дверцы, а сила была большая, — он проводит по шраму, который идёт на боку груди и живота тонкой кривой полоской. — Не думал, что останется шрам, но это было не так давно. А здесь — от ударов об лестницу, когда я с неё падал и не успевал нормально сгруппироваться. Ну, тоже благодаря Рико, — он криво улыбается. Пальцы переходят на плечи. Джереми тут же берет инициативу в свои руки и начинает осторожно покрывать поцелуями все места, где Жану когда-то делали больно. Жан закидывает голову назад, пытаясь дышать, и внутри раз за разом падают, сгорая по пути, кометы, потому что Джереми бормочет что-то ужасно нежное и заботливое, а потом ложится немного по-другому, чтобы обратить на Жана свой светящийся взгляд. Сейчас в нём столько грусти и сожаления, что Жану не верится, что взгляд и правда адресован ему. — Я не представляю, как можно так обращаться с человеком, если ты сам… Ну неужели можно при этом ничего не чувствовать, — бормочет Джереми, едва ощутимо проходя пальцами по шрамам, и Жан понимает, что его рассказ произвел на него очень сильное впечатление. А ведь это — лишь малая часть всего. — Мне обычно казалось, что он не человек, — фыркает он в ответ. Джереми лишь разочарованно качает головой, но вдруг его взгляд светлеет. — Зато знаешь, что самое главное? — спрашивает он, снова глядя на Жана, и тот вопросительно выгибает бровь. — После стольких лет этой ужасной жизни ты не стал таким же, как они. Меня правда постоянно удивляет, откуда в тебе столько нежности, заботы о других, тепла, после всего этого… Жан отмахивается, закатывая глаза, но покрасневшее лицо выдает его мгновенное смущение. Джереми тихо смеется и тут же притягивает его к себе, садясь на кровати. Жан утыкается в его грудь и чувствует теплую ладонь Джереми в своих кудрях. — Я бы не был в этом так уверен, — бубнит он, явно подразумевая свои первые недели с Троянцами, когда огрызался в ответ всем членам команды и никого не подпускал к себе ближе, чем на полметра. Джереми был первым, кому это расстояние удалось преодолеть. — Ну, всё это не могло пройти бесследно. Тебя никто не винит, если иногда ты делаешь что-то… неправильно, — Джереми умело подбирает нужные слова, и Жан думает, что, не будь он игроком в экси, он мог бы стать хорошим психотерапевтом. — Ты столько лет жил во тьме, но в тебе очень, очень много света, — шепчет он чувственно на ухо Жану, и у того холодной рукой сжимает внутренности, а к горлу подталкивает ком. — Merci, — лишь выдавливает он в ответ, потому что не знает, как отвечать, и потому что на родном языке это всегда проще. — Все хорошо? — Джереми отстраняется, чтобы взглянуть в его глаза. Глаза Жана для него — какой-то отдельный мир, в котором столько боли и ненависти, за которыми он прячет свою мягкость, столь несоответствующую жестокости окружающего мира. — Да, да, — тот встряхивает головой, и Джереми улыбается. — Это тебе спасибо за то, что поделился. Я всегда готов послушать, — говорит он мягко, кладет ладонь на предплечье Жана, а после тянется вперед для быстрого поцелуя в лоб. Через минуту они снова лежат, Жан — на груди Джереми, и в их комнате — снова комфортная тишина, изредка нарушаемая какими-то нежными репликами. Пальцы Джереми замерли на талии Жана, а тот прикрывает глаза, балансируя в зыбком состоянии полусна. Ему тепло, и он действительно чувствует себя в безопасности. Он не знает, что происходит между ним и Джереми, но его настолько устраивает эта недосказанность, что он даже не хочет заводить разговор. Это ведь наверняка всё усложнит. Жан лежит, чувствуя, как пальцы Джереми начинают перебирать его волосы, и позволяет слабой улыбке возникнуть на губах. Возможно, после всех страданий и ужасов он и правда заслуживает немного света, который избавит от боли, грызущей изнутри.