Репатриация

— Да что ты говоришь?! Шаст, иди к черту! Чертыхаясь, чуть не запинаясь, Арсений вскакивает с кухонного стула, отчего его ножки громко скрипят о пол, взмахивает рукой в знаке, предупреждающем любые уговоры, и вылетает из кухни. В однушке особенно не расстаться — с Антоном в любом случае спать в одной спальне и есть на одной кухне. Но сейчас Арсению кажется, что спальня его, конечно же, спасет. Он хлопает дверью, садится со скрипом пружин на кровать, упирается локтями в колени, голову склоняет вниз и зарывается пальцами в короткие темные волосы, на концах отливающие когда-то красным, а теперь бледно-каштановые. Судя по звукам, Антон опускает вилку на тарелку, проходит по коридору, трется у входа в комнату и, наконец, садится рядом. — Арс, с какого хуя мы так разговариваем? Ты думаешь, мы так что-то сможем обсудить?... — Да я ничего не хочу с тобой обсуждать! Вскочив, Арсений за шаг оказывается у стенки, распахивает шкаф, тянет из него джинсы за штанину, отряхивает от пыли, влезает в них, отлично чувствуя, как они огромны ему на поясе, а потом забирает ремень из валяющихся на полке брюк Антона, вставляет в шлевки своих джинс, агрессивно дергая за конец без бляшки, и хватает с тумбы, стоящей у единственной свободной стороны кровати, заряженный на сорок семь процентов мобильник. За ним, психующим, дергающимся при каждом неверном движении, наблюдает с усталостью Антон. Да, нехорошо получается. Антон слетает со стипендии, вчера приходит пьяным от Эда, который так же, как он, остается без стипухи, а утром спьяну или сдуру разбивает чашку прямо посреди кухни. Сонный, уставший от написания очередного доклада для приставучего преподавателя, Арсений хлопает на него тогда ресницами, трет глаза от непонимания, выйдя на кухню, а потом выгоняет его, по ощущениям, пьяного, спать, а сам подметает осколки, выбрасывает их в мусорное ведро и заваривает себе кофе из банки, купленной по скидке в супермаркете. Больше он не засыпает, садится в единственный выходной за домашки их обоих, пока Антон что-то ответственно делает в создаваемых приложениях, накурив в комнате от лени выйти в подъезд. В отличие от Арсения, который старательно работает за них двоих, Антон особо не хочет учиться, поступив туда, куда хватило баллов. Ему не хочется учить детей, тем более русскому языку, но это было единственное, что он сдал хотя бы нормально. А Арсений, по крайней мере, он так говорит, собирается доучиться, устроиться на работу и получать второе высшее — актерское. И подушка безопасности будет, и можно бросить, если не станет получаться или пропадает желание, и курсы какие-никакие сможет себе найти, имея возможность оплатить их не с кредита или занятых у кого-то двадцати тысяч. Антону не хочется учить детей, и он учится то ли ради того, чтобы закончить начатое, то ли ради того, что имеет возможность получать за это стипендию, то ли из-за Арсения, ответственно и серьезно относящегося к учебному процессу. И он настолько усердно готовится и изучает получаемые учебники, что не попадает ни на одну пересдачу, везде получает хорошенькие, ровные «пятерочки» или красивые «зачеты», выслушивает похвалу за трудолюбие и получает свои копейки, которых с учетом долгов, каких-то мелочей от родителей и работой Антона с приложениями хватает на сносную, пусть и хреновую жизнь. А Антон со стипендии благополучно слетает, потому что преподавательница замечает знакомость почерка, предпринимает попытки выпытать из него правду и, не получив ее, заваливает его. Пересдать он, конечно же, пытается, и Арсений полночи объясняет ему основы ее предмета, они вместе пишут на гранях ручек шпаргалки с формулами, но в итоге Антона добивают — заваливают. И он сдает уже при комиссии, где преподавательница, особо не желающая проблем для себя и удовлетворившая свое «я», ставит ему раскосую «тройку», хлопает зачеткой до боли в ушах и отправляет его восвояси. Да, копеечной стипендии должно быть нестрашно лишиться, но у них посчитано все — Арсений учится за двоих, пишет всех в двух вариантах, Антон клепает свои приложения, получает с этого рублики и не сильно тоскует из-за того, что занимается в своей жизни полной дрянью, как он называет учебу в университете. Если бы они так нищенствовали в Москве или Петербурге, то этим можно было бы попытаться гордиться. Но они в Воронеже, в городе, где Петр Первый строил флот и который когда-то утопит два жизненных кораблика с именами «Антон» и «Арсений». Иногда с их жизнью может показаться, что достаточно отвалиться одной букве, чтобы у каждого сложилось новое название — «Пиздец». — Арс, ну, я подработку найду, ты из-за этого бесишься, да? Молча Арсений стреляет глазами, выходит из комнаты, бьет по хлипкому выключателю света в коридоре, сует ноги в черные кроссовки, заламывая задники, мобильник судорожно запихивает в задний карман джинсов — и они только сильнее тянутся вниз — и перетягивает себе живот ремнем, стремясь получить приемлемый размер. — Арс, ну куда ты собрался? — тихим виноватым голосом спрашивает Антон, выскользнув за ним и ловя его прохладные пальцы своими. — Арс, давай я курить брошу? Оно почти окупится, наверное... — Блять, Антон, пожалуйста, уйди... Арсений выворачивается, и ладони Антона теряют даже возможность поймать его пальцы или запястья, поэтому Арсений проворачивает ключ, открывает дверь в темнеющий подъезд, вышагивает в него, в последний момент забирает связку ключей из замка и сбегает вниз по лестнице. В подъезде, где едва-едва блестит неперегоревшая лампочка, громко бьется дверь, и Антон молча возвращается в кухню, чтобы доесть макароны с котлетой, взятые у родителей. У тех тоже нет денег их поддерживать, но продуктами или обедами они стараются помогать в пределах возможного. И на этом, впрочем, большое им спасибо.

***

Носком кроссовка Арсений пинает какой-то темный камушек, и качели, на которых он едва-едва раскачивается, замирают с предсмертным скрипом. Ладонью он сжимает вертикальный поручень, виском жмется к нему, чувствуя запах железа и кожей ощущая царапины и сколы на краске. В доме напротив постепенно тухнут окна, и он безэмоционально наблюдает за этим. Он настолько близок к одному из подъездов, что легко может определить передачу, которую смотрят в квартире на первом этаже. Очередная ненависть к людям, очередная линия партии. Очередное дерьмо, от которого хочется отмываться железными мочалками и лавой из только-только начавшего извергаться вулкана. Он всхлипывает раз, опять пинает несчастный камушек и теряет его из виду, как ни щурится своими здоровыми глазами. Наушников с собой нет, и Арсений просто периодически заходит в мессенджер, листает новости — больно, больно, страшно, еще раз больно и еще раз страшно — и снова блокирует экран. Он срывается на Антона только от того, что больше никого рядом не оказывается. И он, конечно же, неправ. Во всем этом виновата та преподавательница, которая в размышлениях Арсения из обыкновенной низенькой пухлой женщины превращается в мерзкую склизкую жабу, которая все надувается при вдохах и сдувается при выдохах, их совсем дерьмовая жизнь или, на худой конец, судьба. Но Арсений тоже жертва обстоятельств, своего характера и еще кучи всего, чем он способен себя оправдать. И судьба, если она действительно виновата, — самая большая сука. Она пинается, плюется, старается развернуть их спиной к себе, больно бьет под коленями, щиплет за бока, дергает за уши, жутко дышит в затылок, обдает неприятным запахом пропасти, а теперь еще и учится стрелять из лука — сейчас не попадает, всего лишь цепляет стрелой ухо Арсения, оставляя царапинку и ни капли крови, но она уже примеряется, целится. И далеко не в яблоко. К сожалению, у Арсения на голове нет ни яблока, ни груши, ни виноградинки. Экран мобильника, удерживаемого в ладони, загорается, всплывает уведомление, и Арсений скорее поверхностно пробегается глазами по сообщению. от кого: «Тоха» «Арс, возвращайся, пожалуйста. Я переживаю» Конечно же, Антон за него переживает. Это нормально. В целом, это даже неплохо. Арсению так, по крайней мере, кажется в моменте, и он пустым взором скользит по детской площадке. Горло неприятно стягивает, словно его сейчас вывернет, но он зажимает ладонью рот и выдыхает. Что домик, что горка, качели эти, все напоминает Арсению что-то ужасное — ему даже ангел сейчас способен напомнить о чем-то жутком, если честно. Днем здесь, среди этих хлипких, посеревших домиков бегают маленькие девочки, маленькие мальчики, они играют в футбол, строят песочные замки, а утром им старательно кладут в тарелки лапшу, сваренную где-то в красных стенах, которые давно заляпаны кровью. Лапша гадкая, не для чувствительных детишек, но они ее едят с молчаливого согласия их родителей, а потом совсем ужасно... Они, эти маленькие ангелочки, которые и пяти слов связать не могут, фотографируются в форме или маршируют. Это слишком. Это уже конечная. Арсений, уже перестав пытаться оттолкнуться и качнуться хотя бы формально, растирает по лицу потекшие слезы, резко спрыгивает с качели, мажет кулаком себе под носом, чтобы выглядеть достаточно презентабельно, сует телефон вновь в карман и выходит из двора торопливой, напуганной походкой. Он иногда понимает, что боится самого себя. И если бы он обращался в небесную канцелярию, чтобы разобраться в этом вопросе, то ему бы отвечал автоответчик. Он сворачивает направо, ныряет в уже знакомый двор, видит свет в окне их с Антоном кухни, трагично заламывает брови от мысли, что дергает его своими резкими коленцами и пугает самого себя этим же, идет вдоль низкого облезшего заборчика, отделяющего редкие клумбы бабы Мани с первого от дорожки, на ходу хлопает себя по карманам, звенит ключами в темноте и застывает, когда слышит в ответ на этот звон какой-то... стон?.. Остановившись, Арсений видит перевернутое ведро у лавочки — а оно всегда стоит ровно-ровно и служит урной и пепельницей — и прищуривается сильнее, чем на детской площадке в поисках камушка. Теперь он понимает — за лавочкой лежит что-то... Логично, что, раз стон был оттуда, это не что-то, а кто-то, но Арсений пугается и думает именно про неодушевленный предмет. А после еще одного стона холодеет, нащупывает мобильник в кармане и вдруг становится не уверен в том, что знает номер скорой помощи. — Вам плохо? — испуганно пищит Арсений, подходя на шаг ближе, и прислушивается к очередному стону. — Эй, вам плохо? — Нет, все нормально, — наконец низко отзывается членораздельно «что-то», и Арсений выдыхает предательски громко. — Может, вам скорую? У вас болит что-то? — Не надо скорую, меня... не н-надо, слышишь? — и «что-то» начинает то ли завывать, то ли рыдать, и Арсений благодарен всем, кому может, за то, что сейчас темно. — Загребут, потом не отмажешься... — У вас болит что-то? — куклой повторяет Арсений, уже немного осмелев и решив оглянуться вокруг: никого, кто мог бы прямо сейчас помочь ему. — Эй, вам больно? — Нет... Н-нормально все... — Давайте я вызову скорую? Давайте? — Не надо!.. — Вы выпили? — пытается найти правду Арсений, у которого в голове вдруг появляется вполне логичная и ожидаемая мысль о том, что он оставит человека умирать под лавочкой. Человека, у которого есть родственники, есть цели, есть мечты, есть планы, может быть, есть дети или домашние животные. Человека, который заслуживает жизни только потому, что он человек. Из такой же плоти, с такой же кровью. Обыкновенный человек, теперь лежащий под лавочкой. — Вы выпили или вам плохо? — Все нормально... — Так... — Арсений хватает воздуха полные легкие, крутится на месте и делает еще шаг. — Вы выпили, да? — Ага, м... Как только лицо Арсения подсвечивается экраном телефона, «что-то» протестующе мычит, шуршит трава, ведро катится в сторону, и Арсений шарахается назад. — Не н-надо, не вызывай... — Вы выпили, да? — привыкая к яркости горящего экрана, Арсений разворачивает телефон и бегло оглядывает лежащую на земле за лавочкой женщину, у которой непривычно синеет правый глаз. — Вас ударил кто-то? Вам есть куда пойти? — Не вызывай... Да, я тут... Я рядом, да, сейчас до-омой пойду... Поджав губы, Арсений понимает, что, скорее всего, у нее на лице не синяк, а отек из-за алкоголя, и он не может оторвать глаз. Его всего трясет то ли от страха, то ли от понимания, что от него может вдруг зависеть чья-то жизнь. Он опять порывается вызвать скорую помощь, но слышит мычание с земли, переходящее в просьбу не звонить никуда, и сдается. Прежде ему казалось, что он способен принять решение в стрессовой ситуации, действовать хладнокровно и рационально, а сейчас он, трясущийся, не осознающий ничего, кроме того, что точно не помнит номер скорой помощи, не может поймать себя на единой понятной мысли. Арсению боязно до холодных кончиков пальцев, и он стоит, потерянно водя глазами по женщине. Это страшно. Мимо, где-то в метре, проходит какой-то мужчина, сверкая лысиной, но не останавливается, удаляется к соседнему подъезду, и Арсений понимает — он не принимает решение из-за того, что у него просто не получается собраться с мыслями, собрать общую картину и получить логичный вывод из нее. — Давайте вы хотя бы... — он теряется, заговорив, и выдавливает из себя какие-то слова с таким мучением, точно у него язык покрыт язвами. — Хотя бы сядьте, давайте, не надо лежать на земле-то... Давайте я помогу... Отмахнувшись, она, с виду опрятно одетая, но с запутавшимся в темных волосах листком, переворачивается на другой бок, старательно садится, мычит что-то через закушенную губу, и у нее на груди дергается иконка на синей тесемочке. Ее Арсений отлично видит в свете экрана телефона, его передергивает, и он молча глядит на ее жалкие попытки. Потом он все-таки тянется к ней свободной ладонью, но она заваливается назад на землю, укладывается на спину и на пару десятков секунд застывает глыбиной. — Давайте вы встанете, — пытается настоять Арсений тихим, неуверенным голосом, и она опять начинает ерзать, приваливается к лавочке, с трудом поднимается на ноги, шатаясь и оказываясь не ниже него, эхает грудным звуком, громко плюхается на лавочку, запускает пальцы в волосы и мычит что-то. — Вам точно не плохо? Может, скорую?... — Нет, не звони никуда... Слышишь, не звони? — она начинает истерить, дернувшись. — Я не буду, давайте... Давайте мы договоримся? Я не буду никуда звонить, вот... А вы, а вы пойдете домой и не будете больше так сильно напиваться. Вам далеко идти? — Нет, тут близко, на Жукова... Хорошо... — Ну вот, давайте вы пойдете домой, а я никуда не буду звонить. Обещаю, — он, мешкая, протягивает ей ладонь. Глянув на него карими потерянными глазами, она слабо пожимает ему ладонь, и по щекам у нее катятся слезы, выплывающие из припухших век. Ладонь у нее сухая, плотная, невероятно гладкая, как будто кукольная, и Арсений уверен, что запомнит эту кожу навсегда и будет способен в старости ее вспомнить. Горячая, но не высохшая ладонь. — Спасибо, пацан.... Спасибо, пацан, спасибо... Я пойду, да... Посижу и пойду... — Вам точно не нужна помощь? — Нет, мальчик, спасибо тебе, да... Отвернувшись и заблокировав экран, Арсений только сейчас понимает, что наверняка царапает стекло на телефоне, но не зацикливается, взбегает по трем ступеням к подъезду, прижимает ключ к домофону, врывается внутрь вихрем, бежит по лестнице через одну ступень, а на втором этаже сразу же дергает дверную ручку нужной квартиры. Не открывается. И он стучится, все еще чувствуя в своей ладони чужую сухую плотную и гладкую. Щелкает замок изнутри: Антон открывает. Мгновенно Арсений дергает на себя дверь, вваливается внутрь, бросается Антону на грудь и всхлипывает несколько раз подряд. Следом он поднимается на носочки, хватает Антона за щеки, целует его в нос, отдельно в верхнюю и нижнюю губы, и из глаз у него льются слезы, выдающие его срыв слишком хорошо. Непонимающий, сбитый с толку Антон поглаживает его лопатки ладонями, подставляет лицо под поцелуи и отчаянно ищет в глазах Арсения хотя бы что-то. Они молчат, пока обнимаются в коридоре, пока Арсений раздевается, пока Антон моет посуду и делает ему чай из пакетика, завариваемого второй раз, пока Арсений глотает горячий чай большими глотками, пока они стоят перед зеркалом в чистенькой, но обшарпанной ванной, пока они переодеваются уже после душа по очереди в растянутые футболки, пока садятся на скрипнувшую покойно кровать, пока Арсений ковыряется с зарядкой, которую нужно определенным образом вставить в разъем телефона, чтобы тот заряжался быстро, пока Антон гладит ему голые острые коленки. И только после этого Арсений, шмыгнув носом, перебирая пальцы Антона, заговаривает: — Тох, прости, пожалуйста... Я вспылил, правда, ну, как-нибудь перебьемся, люди и хуже живут... Кивнув спокойно, с пониманием, Антон подается вперед и целует Арсения в кончик носа. Затем он поправляет ему влажные волосы, гладит родинки на висках и скулах, бодает носом его подбородок, прижимается губами за ухом — и все без какого-либо намека, без желания. Антон просто успокаивает его, внушает ему семейное тепло, напоминая, как может быть хорошо, и Арсений плывет. Поерзав, Арсений подползает к нему поближе, стукаясь коленками, и укладывается головой ему на грудь. — Лучше уж сразу ложись спать, Арс. — А ты? — И я, — весело хмыкает Антон, расплываясь в нежной улыбке. — Как ты любишь, так ты ложись. Антон отпускает его всего на десяток секунд — ложится сам, вытягивает ноги, цепляя пальцами ручки тумбочки, поставленной боком, чтобы не занимать место в комнате, накрывается одеялом по пояс и предоставляет Арсению место. Разнеженный лаской, получивший мягкости, Арсений норкой льнет к его груди, аккуратно целует одинокую родинку и прикрывает глаза. Он думает, как хорошо ему здесь, с Антоном, который его защитит, обнимет, укроет, заласкает и позволит вот так вот лечь сверху, а после выключит лампу, стоящую на маленькой тумбочке, и опустит Арсению на спину свою теплую, шершавую ладонь. Ему невероятно спокойно, хорошо и семейно с Антоном даже в съемной, далеко не лучшей квартире, с потерянной стипендией и без какой-то там несчастной кружки, осколки которой лежат с утра в мусорном пакете. Он дома, и это лучше, чем иначе, но без Антона.