Преданность слов

Это странно. Постоянно думать о ком-то, заставляя себя вновь вскрикивать от уныния и жалости, причиняя боль. Переживать за других в принципе больно, и это изматывает. Вспоминать о них при любых обстоятельствах, интуитивно спрашивая себя: «А всё ли у него хорошо?», точно зная ответ — нет. Но так надо. Наблюдать за своей слабостью, медленно умирая внутри, но всё также выигрывать в схватке в воздухе. И это, пожалуй, прекрасно. Это можно назвать отдельным искусством. Ты знаешь, что всё не в порядке, что всё хуево, всё ужасно, но от чего-то пытаешься делать вид, что всё чудесно! Жизнь удалась! Я парю в небе, как птица на воле! Да только даже у животного нет настоящей свободы, нечего говорить и про людей. Она лишь летает, отрабатывая своё существование, вот и всё. У неё нет чувств, нет эмоций, нет мыслей, она вообще не понимает, что делает. Но она где-то высоко, где-то над нами, да так, что порой даже мы её не видим. Ну и пускай. Пусть живёт, пусть. Однажды придет и её конец, когда-то и она сложит свои крылья рая, отбросив их далеко-далеко, что не сможет увидеть их никогда. Они потеряны. Время ушло. Но это так тоскливо. Это так некрасиво. Пусть даже сейчас крыльев нет, но она на воле, в отличие от нас. Она всё ещё может найти свой смысл жить! А мы... Мы лишь малые букашки в этом огромном мире, здесь некому заботиться о нас, никому нет до нас дела. Мы живём лишь для себя, да и только. Но это муторно. Это порой изматывает, и ты лишь желаешь смерти. Хочешь умереть, несмотря на то, что вокруг столько всего интересного и увлекательного. Смотреть на то, как умирает душа, знать, что ломаешься изнутри, чувствовать, что уже не можешь. Но это так отчаянно. Это чувство досады в перемешку с искрой заряда плотно въедаются в мозг, принося удовольствие. Ты понимаешь, что так нельзя, что ты страдаешь, но почему-то всё равно тянешься к этому, не останавливаясь ни на секунду. В какой-то степени это трудно, но приятно. А причиной тому — наше обеспокоенное сердце, что постоянно бьётся, но не разбивается. А очень жаль. Сидеть и понимать, что ты один, ещё хуже. От этого ломаются кости, путаются мысли, переступает кислород, мешая тебе дышать. А тебе нравится. И ты вновь закапываешь себя глубже, глубже, пока не почувствуешь свободу. Увы, мы никогда не дойдём до конца. Сидя на чуть потрескавшимся стуле с тысячью зазубрин, Дазай думал: когда он совершил ошибку? Казалось бы, у него всё всегда под контролем, всё под расчётом, да так, что ни одно действие не проходит без его согласия. Но нет. Где-то был прокол. И этот прокол заключался в том, что не стоило доверять право выбора сердцу. Оно мягкое, оно чувствует наши эмоции, оно знает, чего мы хотим. Оно не может быть справедливым, и это хреново. Если бы Осаму ещё раз подумал, то точно не оказался бы в заложниках у слов, сказанных перед рыжим бестием. Конечно, он и подумать не мог, что в старом потресканном кабинете, что находился в одном из зданий убежищ террористов, он сможет сказать нечто настолько пугающее. Это место грязное, вокруг летает облаками тонны пыли, что порой видна на полосе света, проходящего сквозь небольшое окошко посередине стены. Здесь тускло. На столах лежат рваные листы бумаги, где-то на полу покоятся множества давно упавших ручек и карандашей, а где-то в углу деревянной поверхности стоит полуживая кружка с засохшим кофе, от которого жуть как неприятно пахнет. Стоя у окна, Чуя задумался, попытался фокусировать взгляд на одной точке в дальнем парке за окном, но выходило не очень от слова совсем. Мысли путались, ничего не хотелось. Лунный свет неприятно лез в глаза, и тот порой хотел смахнуть его, а следом бил себя по лбу за тугодумство. Дазай сидел на тёмном кожаном кресле, что в каких-то местах было порвано, но в целом даже очень сохранилось. Вскинув взгляд к окну, Осаму недовольно фыркнул, привлекая к себе внимания, мол: «Вот я! Обернись, Чуя!» А этому Чуе всё равно. Он продолжал смотреть на пустынный лес, явно веря, что там произойдёт что-то очень интересное. Но, к сожалению, лишь листья колыхались, и больше движения не было. А так хотелось! Их, двух лучших напарников, отправили в это место, чтобы просто проверить активность. Ну надо же! Разумеется, было сразу ясно, что дело гиблое, и никого тут, естественно, нет. Но, однако, Мори Огай настоятельно предлагал идти им сюда вдвоём, будто точно зная, чем всё обернётся. А может, он экстрасенс? Дазай вновь кашляет, привлекая внимание напарника, но история повторяется, а потому в комнате снова повисло молчание. И было слышно лишь слабое дыхание, но чуть учащённое у человека, что стоит у окна. Сразу понятно, кто в смятении. Чуя постукивает ботинком, чуть отбивая ритм одним концом туфли. Руки сложил перед грудью, как бы защищаясь и выражая своё недовольство всеми способами. «Какого хрена я должен быть тут с ним?!» — помнилось кричал так Накахара, когда они только прибыли в это здание. Хотелось взять и уйти, но голос из телефона сообщил, что следует ждать: что-то обязательно появится. Но нет. Тишина уже как полчаса, может, больше. Кто знает. — Кхм... — опять кашляет шатен, демонстративно прикладывая кулак к губам. — А-ах! Тут так скучно, может, нам следует уйти? — протрезвонил парень, делая бедное лицо, что явно устало от всех этих заданий. — Нам сказали ждать, — отвечает холодно Чуя, даже не удосужившись повернуть голову назад. А зачем? Не заслужил абонент внимания. — Как с тобой невесело, Чиби. Развлеки меня, — тот разворачивается на кресле к окну, раскинув обе руки по подлокотникам с двух сторон. — Хаа? Может, тебе ещё спеть? — рыжий поворачивается, приподнимая брови от небольшого удивления. Он, такой серьезный и сильный, будет выставлять себя клоуном? Так ещё и перед таким человеком, как Дазай. А казалось бы, глава мафии, а ведёт себя как ребёнок. Ей Богу! — А ты споешь? — радостно произнёс брюнет, будто ему дали надежду на что-то. — Конечно нет. Я, да петь. В уму не укладывается, — тот разворачивается вновь к окну, продолжая пялиться в одну точку. — Кстати об уходе. Ты подумал? — О чём? — быть умным — во время притвориться тупым. — Блять, не строй из себя дурака. Ты подумал над тем, чтобы не уходить из мафии? — А, ты всё ещё об этом, — Осаму резко заледенел, начиная говорить на полном серьёзе. — Да, я думал. И скажу большее, я принял решение. — Неужели? И что ты выбрал? — А что ты хочешь услышать? Осаму ухмыляется, видя, как его напарник не может собраться. Мысли смешались, не ясно, что хочет сердце, а что правильнее со стороны мозга... И это, пожалуй, изматывает. Терять напарника, а тем более такого, как Дазай, наверное, очень не хотелось. От одной мысли, что того не будет, уже становилось страшно. Но с другой стороны, это его выбор. Его право. Может, работать станет легче, может, головная боль уйдёт раз и навсегда, но... — Мне всё равно, ты же знаешь. В любом случае, видеть твою рожу каждый день мне уже порядком надоело, так что катись отсюда куда-нибудь подальше, — Чуя махнул рукой в сторону, мол, гуляй, мальчик, мне всё равно. Хотелось выглядеть крутым до конца, даже когда внутри больно. — Другого услышать я и не ожидал. Я уйду. Наверное, так и должно быть?... А боль? Она должна быть? Почему никто не учит, как правильно стоит её переживать? Почему? Это же такое важное умение: справляться с болью. Где вы были раньше? Слова, сказанные Дазаем, были слегка трудными. Переварить просто было нереально. Конечно, Накахара подозревал, что так и случится, но всё равно верил, что всё обойдётся стороной, и тот вообще просто ошибся с мыслями. Нет. Так не работает. Это лишь сладкая иллюзия, где нам хорошо. — И притих. Неужели расстроился? — наконец сказал Осаму спустя несколько минут молчания. — Ага, конечно. Уже придумываю, как можно убить тебя, — ухмыльнувшись, ответил рыжий, развернувшись к напарнику полностью. — Как мило. Давай, думай, я посмотрю на этот гениальный план вживую. Ничего такого и в мыслях не было. Хотелось лишь крикнуть что-то вроде: «Останься!», «Не бросай меня!», но это глупо. Это неправильно. Так не должно быть, нет. Он же Накахара Чуя, он не может позволить себе лишних эмоций. Но что-то внутри всё равно не давало покоя. — Почему ты уходишь? Неужели настолько заебался убивать? — басит рыжий, облокотившись о подоконник локтями. — Хмм... Дай-ка подумать.. — Дазай приставил к подбородку два пальца, что расположились по разные стороны. — Возможно, что ты прав. Просто понял, что моё место не здесь. — А как же мы? Вся мафия? Как ты можешь всё так бросить? —договорённости явно не было, но это и не важно. Всё и так уже понятно. — Сами справятся. Чай не маленькие. Если ты так хочешь, то могу в гости заходить, — Дазай встал, приблизившись к рыжему. Тот чуть нахмурился, но держался стойко. — Это будет уже не то. Мы станем враги. — Значит, такая наша судьба. — Блять, нет! Дазай! — Чуя, — он повернулся к Накахаре, представ перед ним в полном объёме. Он взял ладонь рыжего и, аккуратно поглаживая, положил в свои руки, еле-еле грея их, успокаивая, — я всегда буду рядом. Просто запомни это. Лучше бы он забыл, что сказал. Лучше бы он никогда не говорил этих слов. Того разговора Дазай как такового не помнил, в памяти всплывали лишь малые фрагменты, что надолго впивались в голову, разъедая мысли. Это пугало. Сейчас, сидя на том же кожаном стуле, что и пару лет назад, он вспоминает всё, что здесь происходило. Нет, он, конечно, всегда чувствовал некоторую недоговорённость со стороны бывшего напарника, но это что-то, что было оставлено далеко в прошлом, не давало покоя. Будто что-то навеки осталось скрыто внутри них. Какие-то важные слова, что они не успели сказать. Это ужасно. Осаму постоянно чувствовал себя пустым и никому не нужным. Жизнь в агентстве, разумеется, была неплохой и лёгкой, но всё-таки что-то смущало. Мафия. Напарник. Эта тонкая грань между криминальным прошлым и светлым будущем разрушалась ежедневно, вплоть до этого дня. Это было не то, что раньше. Сейчас в голове был слышен крик «Вспомни! Отыщи его!», но что или кто произносил это, было не ясно. Вся жизнь падала, как карточный домик, что пытался выжить в ветер несколько раз. А итог этого хрупкого здания один: оно упадёт. Чуя... А Накахара Чуя был лишь грозным напарником, существовавшем где-то далеко в прошлом. Он лишь выполнял свою роль союзника, чтобы однажды оголить клыки. Сам же Чуя думал иначе. Он не хотел, чтобы всё так получалось. Он желал оставить всё, что было раньше. Он не хотел перемен. Никогда. И это так... Интересно. Он просто жил для того, чтобы сыграть второстепенную роль, о которой потом все забудут. А, её вообще не запоминают, вот в чём итог. Он знал всё с самого начала. Знал, что всё закончится. Знал, что это настанет именно в тот момент. Он всё понимал, но избавиться от болючего ощущения пустоши внутри было никак нельзя. Это невозможно. Когда Дазай покинут Портовую Мафию, планы поменялись у всех, а тонкая нить, что была намертво приклеена к «Чёрному Дуэту», гасла каждый день. Но она ещё жива. И будет жить, пока один из них не умрёт. Начинать письмо было страшно. Пугала неизвестность своих слов и мыслей. Рука предательски дрожала, не хотя двигаться и начинать окрашивать чистый лист бумаги в тёмные чернила. Первые строчки никак не хотели складываться воедино, постоянно выскальзывали, не давая начать. Это выматывало. Было не ясно, что именно ты хочешь донести через письмо. Наверное, свои чувства? Но кто знал, что описывать эмоции так трудно, и так страшно. Вдруг их поймут неправильно? Вдруг что-то пойдёт не так? Страх сковывал, не давая возможности действовать. Но так хотелось, чтобы тебя услышали, поэтому на листе появляется первая буква, первый слог, первое слово, первая строчка.

«А знаешь, я рад, что ты мне показал,

Что верить нельзя никому безоглядно, Что жизнь — это просто огромный вокзал, Где нет поездов, что вернутся обратно»

Дазай верил ему. Всегда верил. Даже если часто дразнил, оскорблял его, дурачился, но всегда верил. А тот делал это взаимно. Их работа состояла из доверия, и если бы его не было, то ни о какой слаженности речи и быть не могло. Людям доверять нельзя, но напарнику можно. Они это знали, им этого было достаточно. Но для Дазая, как партнёру, которому должны верить на все 100%, вера Чуи была самой востребованной и нужной. Иначе нельзя. Иначе они не смогут выжить в этом мире.

      «А знаешь, ведь я пред тобою в долгу,

За то, что ты прочно закрыл моё сердце, За то, что уже никогда не смогу Кого-то согреть и самому отогреться»

Эта ненависть, прожжённая горькой скрытой любовью, что, казалось бы, не могла существовать, ведь иначе случился бы просто апокалипсис, сейчас горела ярким огнём, не хотя гаснуть ни на секунду. Точнее, она всегда светила. До того момента, пока Дазай не почувствовал ту самую связь, ту самую крепкую нить, что связывала их долгое время. Её не было. Появилась пустота внутри, будто у тебя отобрали что-то действительно важное, что тебе жизненно необходимо.

«А знаешь, ты всё-таки очень силён,

Меня поломать непростая задача, Ты справился, только ты сам побеждён Я в сердце твоём — это многое значит»

Чуя занял всё пространство в душе Осаму. Это вышло случайно, просто инстинктивно. Их совместные задания сводили каждый раз с ума, их бесконечные шутки стали ежедневным ритуалом, их любимые перегонки в офисе прижились к сердцу, как что-то родное. А теперь этого всего нет. И это печально. А что же Чуя? Со дня ухода Дазая из Портовой мафии его не было видно. Он исчез.

«А знаешь, спасибо тебе за любовь -

Пусть лживую даже, пускай понарошку,

С другими её не захочется вновь. Но все же, спасибо, за счастья немножко...»

Эти строки завершают композицию, ставя точку над всем. Всё закончилось. Больше нет истории их неявной любви, больше нет пустых разговоров о мести, больше нет ебанутых шуток, что летали в адрес друг друга. Больше ничего нет. Этой маленькой, но такой важной мечте, увы, уже никогда не будет дозволено исполниться. Их сказки о прекрасной счастливой жизни будут иметь один конец, и он точно не счастливый. Связи больше нет. Нет той самой хрупкой паутинки радости, что смогла бы вернуть всё вспять, осчастливив владельцев. Постоянно всматриваться в лица прохожих, пытаясь отыскать того самого, тоже тяжело. Искать среди толпы рыжую макушку изматывало. Видеть его везде, но понимать, что везде не он, порядком надоело. Вертеть всю память вновь и вновь было невыносимо. Всё напоминало о нём. Но здесь он не волен. Финал уже предрешён. Дазай ещё тогда знал, что будет делать с этим личным и таким трогательным письмом. А потому, стоя у мраморного надгробья с незамысловатой надписью «Накахара Чуя. 29.04.**** - 15.05.****», он кладёт исписанный лист бумаги на каменную подложку, разворачиваясь к дереву, на котором висит манящая петля. А он лишь обещал, что всегда будет рядом.