Падать в пропасть

***

«Всё тайны рождаются в ночи, там же они и открываются»

***

      Тихий звук проезжающих машин под окном заставляет Мишу в очередной раз со вздохом перевернуться на другой бок. Он совершенно не понимает, как Саша спит здесь, если под его окнами постоянно кто-то ездит. Москва кладёт руку на живот Питера, прижимаясь лбом к его боку.       — Не можешь уснуть? — перелистывая страницу книги, спрашивает Саша.       — Как же тут можно уснуть, если и свет включён, и машины за окном так гоняют, будто это «Формула 1»?       — Обычно тебя это не беспокоит.       — Обычно я сплю с выключенным светом.       — Миша, твоей квартире даже свет не нужен, — закатывая глаза, говорит Саша. — Вся Москва так светится, что и свет включать не надо.       — Там есть специальная кнопка, которая отвечает за автоматические шторы, не пропускающие свет.       Саша возмущённо хлопает Мишу по руке, а тот лишь сильнее утыкается ему в бок, пряча улыбку.       — Ты говорил, что такого у тебя нет!       — Чтобы ты полюбовался Москвой, — оправдывается Московский.       — Чтобы я не смог нормально спать!       Питер несильно ударяет Москву по голове книгой, но это больше похоже на похлопывание.       — Московский, больше не проси меня приезжать к тебе! А сейчас спи и терпи всё то, что я терпел у тебя! В следующий раз постелю тебе в подъезде, будешь спать с крысами.       — Ну, раз я последний раз здесь сплю, то можешь выключить свет и согреть меня? — говорит Миша, а затем прижимает свободную руку Саши к его телу, чтобы он снова не огрел его чем-нибудь потяжелее, чем книга.       — Совсем обнаглел?       — Нет.       — Все вы, москвичи, одинаковые, — говорит, а затем отворачивается Саша.       — Выключишь?       — Московский!       Саша сдался и отложил книгу в сторону, а затем выключил свет.       — Ну почему ты такой? — продолжал возмущаться Саша, даже когда Миша замолк.       Только теперь Московскому не помог ни выключенный свет, ни мерзлявый Питер, который прижимался к нему, чтобы согреться.       — Какой есть, — ответил Миша, положив голову на Сашину грудь.       Ему было спокойно, но в то же время что-то странное и пугающее подкрадывалось к нему. Пришлось сильнее укутаться в одеяло и нащупать под ним Сашину ладонь. Она была мягкой от большого количества кремов, но холодной.       Саша сразу начал сопеть, раскинув ноги по сторонам. Он всегда так спал. То разложится на всю кровать, то и вовсе скинет Мишу с кровати. Московскому приходилось лишь вздыхать и снова забираться на кровать.       И за окном теперь никто не ездил, и глаза ничего не слепило, но Миша продолжал пытаться заснуть. Теперь, правда, не мог ворочаться, так как Саша бы проснулся и точно отправил бы его на диван.       — Саш? — совсем тихо, почти неслышно.       — М?...       — Ты спишь?       — Московский...       — Я понял, — ответил Миша, снова утыкаясь носом в Сашину грудь.       — Спи.       Печально вздохнув, Миша снова закрыл глаза. Сделав дюжину вздохов и вдохов, пришлось снова открыть их.       Сна ни в одном глазу.       Сопение сверху успокаивало, да и сам факт того, что Миша сейчас не один, грел сердце. Московский иногда даже удивлялся, как он до сих пор люб Романову? Какой черте в себе он так сильно обязан за нахождение подле себя такого прекрасного человека? Хотя это скорее Миша подле него.       Страшно даже представить, как он бы справлялся с одиночеством, если бы Саши не было. Как он жил в Советском Союзе? Было ли ему одиноко и холодно по ночам? Было ли ему жутко от своих снов? Помнил ли он что-то из прошлого, от которого так сильно старался убежать, заливая после себя все пути кровью.       Миша не знал. И это незнание сильно било по его личности.       Если с ним вдруг снова это случится, то он должен знать о том, что его ждёт.       Будет ли его ждать Саша на этом пути? Выдержит ли он ещё один век непробудной тьмы под красным?       Для людей красный — это цвет силы и мужества, но для Романова он словно огонь, в который Саша никогда не прыгнет. И Мишу убережёт от прыжка.       По крайней мере, Московский на это надеялся.       — Хватит елозить, Миша! — сонным голосом прошипел Саша.       — Извини, — вышло уж слишком виновато.       — Миша?       — М?       Саша прошёлся свободной рукой по предплечью Московского, мягко поглаживая его. Мурашки. По всей руке у Миши дыбом вставали волоски, а сам он весь вечер странно себя вёл. Да и то, что спать он никак не мог, говорило о многом.       — Что с тобой, Миша? — подозрительно спросил Саша.       Миша хотел себе закрыть рот и окунуться в сон, но не успел. Его губы шептали слова быстрее, чем думал уставший мозг.       — Почему ты закончил век так?       Руки, оглаживающие плечи Миши, замерли, а сам Саша задержал вздох. Они ещё ни разу это не обсуждали, да и если и были какие-то потуги, то в девяностых, которые оба решительно забыли.       — Извини, — снова сказал Миша. Тихо и с таким отчаянным чувством вины, что у Саши почти разбилось сердце.       — Знаешь, Московский, ты был той ещё гадиной, — с горьким смешком ответил Саша. — У тебя совсем отсутствовали какие-то моральные ценности и здравые мысли.       Саша вздохнул. Вспоминать то время — больно, но ещё больнее думать о Мише. Что было бы, если бы Миша мог вспомнить всё? Смог бы он нести на себе этот груз прошлого?       Смогла бы страна восстановится после жестоких и безнравственных девяностых, если бы Миша погряз в то же отчаяние, что и другие города?       — Ты таскал меня всюду: на новые открытия заводов, испытания атомных бомб, на которые приглашали только ученых и тебя. На расстрелах я тоже был. Знаешь, от такого и сойти с ума можно.       — Мне жаль, — с сочувствием сказал Миша.       — Да жалеть нечего здесь. Миша, я видел, как мир рушится. Я видел, как от этого страдаешь в первую очередь ты. Думаешь, тебе было приятно пристреливать или отправлять кого-то в ссылку? Каждый приказ ты подписывал, словно свой смертный. Ловкие и заученные движения пальцев — и ты снова втыкаешь в себя кинжал. Тебя убивало каждое донесение. И я радовался. Радовался, потому что больше не было ничего, что могло бы поднять мне настроение. Твой несчастный вид красных глаз меня возбуждал, посылал сигналы в мозг, чтобы я продолжал своё жалкое существование после войны. Чтобы ты тогда мне не говорил, ты страдал от воспоминаний о Блокаде. Ты страдал из-за того, чего я никогда не узнаю. Да и теперь ты не помнишь.       Голос Саши был сух, как и Мишино сердце в Союзе. Миша с виду не страдал, но обмануть Романова, который знал его в огне и в счастье, было сложно. Поэтому и сердце не было сухим, оно, наоборот, обострилось и стало сверхчувствительным.       — Тебя ломало от меня и моего вида. Тебя ломала моя реакция на еду, которую выбрасывали высшие чины на собраниях, куда ты меня постоянно таскал. Как бы ты не делал вид, что тебе всё равно, меня обмануть не получалось. Миша, от этой беспомощности ты делал ужасные вещи. Брал меня силой, заставлял пристреливать людей, которые предали тебя.       Саша на секунду замер, а затем рассмеялся таким смехом, который Миша не слышал со времён конца Империи.       — А знаешь, что самое забавное? После всего этого ты кормил меня, заставлял приготовить мне супы, вторые блюда и салаты. Я ликовал. Обливаясь кровью и отращивая шипы, ты не заметил, как я пролез тебе под кожу и сломал изнутри. Ты вёл холодную войну с Джеймсом, но проиграл в итоге жалкому и слабому мне.       — Проиграл... — на вкус слово жалкое, если воспринимать его в контексте войны. Но Саше Миша мог проиграть. Он давно бы отдал ему победу в руки, если бы он только захотел.       — Тебе было одиноко, Миша. Ты умирал, медленно иссыхая. Даже кровь когда-то становится частью земли.       Саша победно рассмеялся. Был ли он в этот момент тем самым Александром Невским или уже Шурой Думским, Миша не знал.       — Красная, красная кровь — Через час уже просто земля, Через два на ней цветы и трава, Через три она снова жива...       Строки идеально ложились на их жизнь. На всю историю в целом. Двадцатый век для Миши был потерей разума, для Саши — жизни и цели.       — А после всего этого... ты изменился... — Сашин голос надорвался. — Я успел привыкнуть к нашим отношениям. Больным и нездоровым, но... нашим. Ты становился проще и свободнее. Миша, ты снова прогнулся под людьми и их идеями. Столько раз ты обвинял меня в том, что я делал всё для своей семьи, жертвуя страной. Когда ты сделал то же самое, только ради неведомой свободы и дружбы народов, то я не радовался. Я рыдал. Потому что в очередной раз ты ускользнул их моих рук. Тебе больше не был интересен я или Советский Союз. Ты смотрел на Вашингтон.       Ненависть, которую Саша так тщательно прятал под маской, надетой на него ещё при Петре, вырвалась наружу. Казалось, что Мишу ударило волной этой грязи и черни.       — Ты бросил меня в нашей с тобой дыре, оставил меня без прошлого и настоящего. Я был в отчаянии.       Жаль, что было темно и совсем не видно ничего, кроме силуэта. Миша не мог видеть, плачет ли Саша, не мог видеть его выражение лица. Пусть он не так хорошо разбирается в психологии других людей, но в Сашиной он уж точно не неудачник.       — Я пробовал много чего: книги с твоей цензурой, прогулки по городу, даже попытался наладить отношения с Костей, но всё шло из моих рук. Убегало в пропасть, которую мы с тобой вместе вырыли. А ты встал на мои плечи и поднялся из этой могилы. Я кричал, чтобы ты подал мне руку и вытащил меня из неё... Но ты ушёл.       Миша зажмурился от боли за него,  сделал тяжёлый вдох, а затем выдох. Стоило ли ему это знать? А стоило ли Саше всё это помнить?       Раз Питер помнит, то и Миша должен знать.       — Когда я был в Сарове, то видел там учённых, которые трудились над атомной бомбой. Они все были как крысы, из которых ты выкачивал жизнь. Вот только ты выкачивал их знания, а из меня всё живое. И на этих человеческих ресурсах ты построил себе мост, по которому только ты мог перейти эту грязь. Остальных она поглощала без стеснения.       Саша отстранился, он отполз к краю кровати, обнимая себя руками. Миша не стал его обнимать или что-то говорить. В этот момент он был для Питера не любимым и родным Москвой, а тем самым кошмаром.       — Когда я впервые попал в одну из подворотней, то там воняло так же, как и в начале становления Советского Союза. Я ненавижу этот запах, но каждый день невольно он впитывался в каждую мою клетку. Он проникал в мою суть, меняя меня и моё прошлое. Там было холодно, но этого мороза я не чувствовал. Мне было жарко, щёки горели от прикосновений, таких же, как и я. Мы все были жертвами, поэтому и были там. После твоего ухода последнее, что осталось от моей личности, сломалось. Я потерял всякие принципы и морали. Я забыл, кто я такой и что я. Я отдался ветру перемен, и они унесли меня вдаль. От меня не осталось ничего.       Слёзы текли по Мишиному лицу. Ему было больнее от слов про Сашины надломы, чем про то, что он был одинок и потерян. Он был настоящей тварью, которую без замедлений бы сейчас убил.       — Я терял чувствительность, ощущение реальности и власть над собой и своей жизнью. Но для меня это было не впервые: я уже отдавался тебе. Поэтому мне было не страшно. Счастье кончилось тогда, когда пришёл ты...       Миша не видел, но Саша нахмурился, прикрывая рот, из которого вырывались всхлипы.       — Такой невероятный и чистый. Ты избежал этой грязи, в которую все города России погрузились по твоей вине. Ты построил из нас мост, чтобы сберечь свои дорогие ботинки. Миша, я тебя ненавидел.       «Миша, я тебя ненавидел.»       Миша ненавидел себя сильнее.       — Если бы я тогда мог тебя убить, то убил бы с радостью. Но что бы потом стало со мной? — горько прошептал Романов. — Я бы последовал за тобой, потому что, когда меня создали, я уже был к тебе привязан. История сделала всё за нас.       — Да... — слабо выдавил Московский.       — Как видишь, ты ничем не хуже всей той дряни, что я принимал, — Саша попытался рассмеяться, но, даже попытавшись, он смог выдавить только жалкие всхлипы.       — Саш...       — Что, Миша?       Питер развернул голову в сторону Москвы и увидел, как Миша сам содрогается. Саша тут же подорвался с места и бросился к нему. Московский отдался объятиям с радостью и отчаянием.       — Прости меня, прости...       Слабый голос Московского, казалось, действовал на Сашу сильнее, чем весь двадцатый век. Это ощущалось больнее. Сильный Миша ломался от Сашиных воспоминаний.       — Умоляю, прости...       — Я простил тебя в тот самый раз, когда ты пришёл ко мне впервые, — горько прошептал Романов. — Светлый и незапачканный этим всем. Хорошо, что ты не помнишь все ужасы. Если бы ты помнил, я бы не смог простить.       Миша сильнее вжался в Сашу, обхватывая его теми же руками, что и раз за разом бросал в их могиле.       — Красная, красная кровь — Через час уже просто земля, Через два на ней цветы и трава, Через три она снова жива И согрета лучами Звезды По имени Солнце...       И согрета лучами Звезды По имени Миша...