Кленовые паруса

Густой, как молоко, поданное на завтрак, туман рассеивался. Солнца восходящего ещё не было видно, но широколистные клёны, высаженные в несколько рядов под окном гостиницы, уже несли в себе заряд его сочного розово-золотого света. Жаль, не тепла – зябким осенним утром оно бы кстати пришлось. На балкон я вышел, закутавшись кулём в серое шерстяное одеяло. Мой китель горничная уже принесла почищенным, отпаренным и отглаженным, со сверкающими пуговицами, но я ещё не настолько обнаглел, чтобы у всех на виду спозаранку на гостиничном балконе курить при полном параде. Да в одеяле-то и уютней! Сразу дом вспомнился. Ох, как мне за тайное моё курение в двенадцать лет драл уши отец! Не помогло, не бросил. Только со временем несолидные тоненькие папиросы сменил на крепкие сорта табака, которыми набивал трубку, подаренную капитаном Йоргенсоном. Сначала трубку, а теперь, когда сошёл на берег по старости, он доверил мне и «Стеклянную Стрекозу», нашу быструю и послушную баркентину. Я отходил на ней в помощниках капитана двадцать лет. То есть, сперва был кем-то вроде юнги-переростка или стажёра, но подразумевалось сразу, что должность моя будет не рядовая. Нас, зеркальников, как бы молоды и неопытны мы ни были, не принято держать в простых матросах. – Ты идиот, Ганс? – рявкнул, помнится, капитан на боцмана, всучившего мне швабру и приказавшего отдраить палубу, «чтоб блестела». Она и заблестела так, что глазам сделалось больно. А «Стрекоза» заскрипела днищем по песку. Оказалось, я её, задумавшись, невзначай даже не на мель посадил, а загнал в какую-то чёртову пустыню в неизвестно каком из окрестных миров. Боцман тогда, покосившись на движущийся по левому борту караван верблюдов, мрачно сплюнул в горячий песок. А капитан, с трудом вернув корабль в исконное положение, отвесил мне хорошего леща и, велев «больше этого мечтательного рыжего дуралея грубой работой не утруждать», взял под свою опеку. Способностью создавать чудесные зеркала (седобородые мужи из Академии морских наук называли их ещё мудрёней – межпространственными порталами) я обладал с детства, но обучил меня разумно пользоваться ею как раз он, старый морской волк Стивен Йоргенсон. Многих мест, в которых мы побывали, вообще не было ни на одной из географических карт известных человечеству четырёх пересекающихся миров Большого Перекрёстка. Каких только диковинных штуковин ни привозили мы для продажи! Технические новинки, предметы искусства, семена необычных растений, редкие животные, магические артефакты – легче сказать, чего не было никогда в нашем трюме, чем перечислить то, что там побывало. Пожалуй, только провозом смертельных ядов и дурманящих смесей да ещё работорговлей наш капитан никогда не занимался. Боцман Ганс не раз пытался подбить его на что-то подобное ради немалой выгоды, но тот был твёрд в своих убеждениях. Я уважал его за честность. Именно поэтому, отправившись доживать свои преклонные годы в кресле-качалке у камина в окружении многочисленных внуков, старый Йоргенсон передал своё капитанство не метившему на высокий пост великоопытному боцману, а мне. – Я в тебя верю. Ты справишься, Кевин! – дружески похлопав меня по плечу, сказал он. А вот сам я был не уверен, что справлюсь. Потому что одно дело – выстраивать многогранные лабиринты зеркал, помогающих судну проходить за считанные минуты огромные расстояния, и совсем другое – уметь вести за собой людей. Капитан без команды – ничто, а команда без хорошего капитана – шайка бездельников. Сумею ли я говорить с ними убедительно? В своё время ведь даже одного человека удержать рядом с собой не смог. ...Своё первое зеркало я выстроил, будучи совсем ещё мальчишкой, неведомо куда, и привело оно меня в мир, похожий на наш, но не относящийся ни к одному из направлений Большого Перекрёстка. В нём, как я впоследствии понял, были развиты технологии, но почти не существовала магия. Не имея ни знаний, ни опыта, действовал я интуитивно, потому и вышел у меня отражатель, работающий лишь на энергии льющейся с неба воды, то есть исключительно во время дождя. Впрочем, непогода не была нам помехой. Нам – потому что я крепко подружился с научившимся пользоваться моим дождевым зеркалом белобрысым сероглазым мальчиком в красных сапожках. Наша дружба длилась долгие годы, мы росли и взрослели одновременно. Так же сильно, как я бредил кораблями, он был одержим книгами, именно их изучение и выбрал будущей профессией, хотя в их мире это не принесло бы ему хорошего дохода. Кстати, о всяческих проявлениях магии там было написано разными авторами множество томов. И о путешествиях между мирами – немало. Наверное, всё же магия у них была в давние времена, но иссякла, а люди продолжали тосковать о чуде. Поэтому я не особо болтал с моим другом о том волшебстве, что считалось в наших краях обыденным, неловко было – получилось бы, что я хвастаю. А вот о своей мечте стать отважным мореплавателем я рассказывал охотно. И о школьных товарищах, и о сестричке Лизе – маленькая она была забавная, хоть и вредная до жути. Это ведь она тогда про папиросы отцу наябедничала! А мальчишка из другого мира говорил только о своих любимых книгах. Удивительное дело, даже его имя переводилось с языка того мира, как «толстая книга», либо «история о любви». Роман... Я сам не заметил, как наша с ним «история о детской дружбе» превратилась в «историю о любви». Правда, я понимал, что мои чувства могут быть не поняты и отвергнуты. В его мире не одобрялась любовь между мужчинами. Но когда однажды Ромка заговорил о том, что собирается жениться, я не выдержал. Будь он хоть немного влюблён в ту неизвестную мне девчонку, я бы смирился. Но им двигало лишь скучное чувство долга: так надо, так принято. Я попытался убедить его не поступать опрометчиво, но у меня ничего не вышло. Хотел силой или обманом увлечь его в свой мир, набросился, поцеловал. Зря... Я только всё испортил. Зеркало, открывшее мне его мир, потускнело и закрылось с обеих сторон, для нас обоих. Неделю я мрачно пил джин почти без закуски и рычал на сестру, порывающуюся принести мне в комнату газету с объявлениями о наборе судовых команд и миску супа из индейки. А потом опомнился. Похмельный суп с аппетитом выхлебал, объявления прочёл и пошёл устраиваться на «Стеклянную Стрекозу». И все эти годы в каждом порту среди шлюх выбирал светловолосых сероглазых парней, которые могут неглупо порассуждать о литературе. Теперь мне сорок лет, я официально капитан этой славной посудины, и я... чёрт побери, я боюсь, что снова сделаю или скажу что-нибудь не так.