Caught!

       Белый хорёк замирает. Он крепче сжимает в левой руке трость, делает пару шагов назад и упирается спиной в выкрашенную белым стену. Выглядит напуганным и пристыженным. Он широко распахивает глаза, не отрывает взгляда от лежащего на полу Начальника Охраны.        — Мне нужно было руки помыть, — голос командира дрожит, но судя по его волнению, тревожит его не только сохранность тела подчинённого, — ты как, не ушибся?        — И это настоящая причина? — Начальник Штаба переступает через лежащего на полу младшего и его голос звучит испуганно и рассерженно.        — Прошу прощения если я помешал вам, — Хинджокчеби игнорирует вопрос, растерянно опускает глаза в пол, но удаляться не спешит.        — Как долго Вы здесь стоите? — Начальник Штаба говорит тише и от этой фразы командир вздрагивает и выглядит ещё более смущённым.        Кажется, Хинджокчеби понимает, что ему не отвертеться. Уже слишком поздно и уйти от вопроса не представляется возможным. Он шумно глотает и говорит почти шёпотом:        — Достаточно.        — Достаточно? — Начальник Штаба хмурится. Уголки губ дрожат, когда он с отвращением наклоняет голову чуть ниже и кепка бросает тень на серо-голубые глаза.        Хинджокчеби чувствует стыд. Он лишь виновато молчит. Слышит собственное неровное дыхание и пульсирующую в ушах кровь. Взгляд его расширенных зрачков нехарактерно опущен в пол. Он никогда, чёрт возьми, действительно никогда не чувствовал такой стыд и вину. Впервые он ощущает себя настолько уязвимым и грязным. Он так и не сделал чего-либо непристойного, но угадать чистоту его намерений не составляет труда. Слишком уж он взволнован и смущён. Хинджокчеби застали врасплох. И ему было достаточно. Достаточно, чтобы в зелёных штанах стало тесно, а по телу ударил жар. Командир уже не пытается выглядеть невинным. Но всё ещё испуган. Его руки, как и губы дрожат, а эрегированный член упирается в ткань. Отвратительно заметно.        — Мне жаль, я не хотел создавать проблем своим присутствием, — хорьки впервые видят командира таким пристыженным. Тот заикается и мнётся в стеснении.        — А чего Вы хотели? — Начальник Штаба складывает руки на груди и с осуждением косится на Хинджокчеби, — подрочить на нас?        Командир дёргается, хмурится:        — Не забывай, кто из нас главнее, Начальник Штаба. Если ты думаешь, что я позволю говорить со мной так грязно…        — Но ведь это правда. Вы так не считаете?        — Это правда, — Хинджокчеби вздыхает, смотрит в пол, — я просто хотел… Ты знаешь…        Но невнятные слова командира прерывает Начальник Охраны, который поднимается с пола и отряхивает зелёный свитер:        — Вы ведь никому не расскажете?        — Нет, — хорёк нервно улыбается, — если вы поможете мне…        — Поможете? — резко выплёвывает Начальник Штаба.        — Поможете, — командир напряжён, стучит пальцами по рукояти трости, — справиться с эрекцией.        В этот момент младший чувствует себя разбито. Он нервничал весь вечер. Страх быть рассекреченным терзал его с ещё с того момента, как он согласился на эту авантюру. И не знал, что может быть что-то ещё хуже, чем действительно оказаться пойманным. Узнал. Ему придётся снова заниматься чем-то грязным в неподобающем месте. С собственным командиром.        Вовсе нельзя сказать что младший чувствует к белому хорьку отвращение — наоборот. Просто Хинджокчеби кажется ему настолько недостижимым, высокопочтенным и уважаемым, что мысли о том, что он вообще может потребовать такого от своих офицеров, в голове не укладывались. Начальник Охраны безмерно предан своему командиру. Они начали работать вместе ещё на базе «Осётр» и для младшего инженер давно стал мудрым наставником. Тот обходится с ним с непривычно по-доброму. Особенно внимателен, ласков и терпелив. Начальник Охраны никогда раньше не думал о том, с чем это могло бы быть связано, но вот к остальным офицерам Хинджокчеби относится несколько хуже. Значительно хуже, если говорить о Начальнике Штаба. В голове начинается складываться пазл, когда младший ловит на себя пристальный взгляд красных глаз.        Помещение заполняет тишина. Неловкая, давящая. И все трое чувствуют себя неуютно. Ситуация донельзя абсурдна. Требует срочного ответа. Положение вот-вот рискует стать хуже, ведь в любой момент конфиденциальность может быть нарушена. Принять решение немедленно. Даже когда мысли скованы страхом и возбуждением. Самое отвратительное — при любом раскладе все трое будут чувствовать стыд и волнение от возможности быть рассекреченными.        — Только быстро, — выдыхает Начальник Штаба, — я не позволю этому грязному секрету выйти за пределы той кабинки.        Старший указывает в сторону самой дальней дверцы. С его морды не сходит настороженности. Глаза Хинджокчеби блестят и он улыбается чуть шире.        — Как угодно, — он спешно направляется к указанной кабинке. Его длинные, блестящие сапоги с невысокими каблуками звонко цокают.        Начальник Штаба никогда не подумал бы, что может попасть в насколько унизительные ситуации аж два раза за вечер. В глубине души ему вроде и приятен факт того, что их могут застать, но в то же время и унизительно осознавать что он устраивается у ног собственного командира с совершенно грязными намерениями. Начальник Штаба не проникся к Хинджокчеби восхищением. Недальновидный, раздражительный, холодный затворник. Большую часть времени белый хорёк проводит в кабинете, а не с с подчинёнными. В отличие от прошлого главнокомандующего. Непонятен и недоступен. Ему не хватает харизмы. За это старший не уважает командира. Но не значит, что не считает непривлекательным. Хинджокчеби, зацикленный на планах и разработках, пусть и раздражает, но вместе с тем очаровывает рыжего хорька шармом загадочности и преданности своему делу. Посмотреть на него смущённого и нуждающегося до этого момента казалось чем-то несбыточным и недоступным. И Начальник Штаба упивается тем, что он почти единственный, кто смеет видеть как его собственный командир нуждается в разрядке.        Втроём в кабинке тесно. Хинджокчеби не знает, как расположить ноги и просто раскидывает их в стороны. Трясущиеся от волнения пальцы приспускают штаны и взору открывается вид на болезненно тощее тело. Живот командира плоский, тазовые кости выпирают слишком заметно. Начальник Штаба ощупывает те, боясь в любой момент получить замечание от командира. Этого не происходит. Тот напряжённо смотрит на хорьков. Не сопротивляется. Даёт полный доступ к своему пугающе худому телу. Отравление ядовитым газом и длительная кома хорошенько потрепали ранее вполне здоровый для своих лет организм хорька, сделали его хрупким и немощным. Жалкое зрелище. Старший лишь водит рукой по чужому животу. Под пальцами прощупывается короткая бледная шерсть. Хинджокчеби дышит глубоко, рвано. Слишком возбуждён, чтобы привести в норму дыхание. Начальник Штаба несколько секунд гладит тазовые кости, живот и пальцами опускается к эрегированному члену. Командир вздрагивает:        — Можете приступать, — хрипло бросает белый хорёк.        Начальник Охраны, что ранее сидел совершенно безучастно, наконец выходит из своих мыслей и неуверенно кладёт руку на член Хинджокчеби. Начинает двигать ладонью. Осторожно, робко. Словно за слишком резкие и грубые движения он может получить по голове тростью. Начальник Штаба несколько секунд в нерешительности медлит, а затем присоединяется. Переплетает свои пальцы с пальцами младшего. Отчаянно пытается двигать рукой с тем в одном ритме. Сложнее, чем казалось. Движения старшего резче, быстрее. И чужой член он сжимает грубее. Почти сдавливает в ладони, царапает ногтями — проверяет границы дозволенного. В какой момент командир попросит быть мягче? Но, кажется, это приводит Хинджокчеби в восторг. Он охает, откидывается назад. Хрипло дышит.        Хорошо. Невозможно хорошо. Хинджокчеби вовсе не рассчитывал на такой ход развития событий, но ситуация более чем радует его. Его совершенно дурацкая безрассудная идея обернулась неожиданно приятным исходом, потому что большее, на что он мог надеяться — запереться в соседней кабинке и стараться удовлетворять себя максимально тихо. План командира был до абсурда внезапным, недоработанным и сочинён буквально на ходу. Хинджокчеби просто выждал несколько минут и проследовал за офицерами, слишком заинтересованный их подозрительной нервозностью. Внимательный, но недостаточно осторожный. Хотя, кажется, сегодня это сыграло ему на руку.        Наслаждение стирает чувство неловкости и стыда. Не оставляет в голове никаких мыслей, заполняет собой рассудок. Переполняет. От неё перехватывает дыхание, дрожит и обдаёт жаром слабое тело, встаёт дыбом шерсть. Хинджокчеби устало опускает голову, вглядывается в сидящих у ног офицеров. Начальник Охраны напуган и смущён. Он то и дело прислушивается и аккуратные округлые уши дёргаются от любого шороха. Его свободная рука поправляет галстук. То стягивает туже, то слабит узел. Тонкие пальцы беспокойно мнут тёмную ткань. Отвлечённый, он не сосредотачивается на движениях правой руки. В отличии от Начальника Штаба. Во взгляде серо-голубых глаз видится волнение и азарт. Хорёк чуть щурится и смотрит на собственные пальцы, скользящие по чужому члену. Попадать в ритм чужих рук. Двигаться одновременно с Начальником Охраны. Не получается. Тот излишне нежен и нетороплив. Пальцы с силой сдавливают половой орган и достаточно громко хлюпают. Старший берёт на себя инициативу, заинтересованный тем, чтобы скорее довести командира до оргазма. Потому что хочет чтобы всё поскорее кончилось? Потому что ему интересно насколько грубым и резким ему позволяют быть.        Начальник Штаба действительно увлечён. Незаметно для себя подаётся телом ближе и зажимает меж бёдер ногу Хинджокчеби. Длинные чёрные сапоги завораживающе блестят. Мягкая кожа приятно трётся о таз хорька. Выпирающие лодыжки ощутимо касаются внутренней стороны бёдер, а подъём ступни трётся о промежность. Начальник Штаба снова нелепо возбуждён: изящный материал. Прочный, но достаточно эластичный. Очаровательно тонкий, гладкий. Особенно обворожителен, когда вычищен до блеска. И это так восхищает. Но в ещё большее упоение приводит то, как тот прилегает к худым ногам командира. В блестящих сапогах голени пугающе тонкие.        Хинджокчеби непростительно приятна ситуация. Делать это здесь и сейчас неприлично, странно, порицаемо. Командиру стыдно за себя, начиная с того момента, как он решился проследить за офицерами. Безрассудный фетишист. И ему так нравится чувствовать себя виноватым. Хинджокчеби действительно слишком возбуждённый и нуждающийся и представать таковым перед рыжими хорьками — достаточно унизительно. Быть сейчас совершенно растерянным и требующим прикосновений стыдно и приятно. Его маленькое наказание за то, что он любит совать нос в чужие дела. Наслаждение так велико, что в какой-то момент взаправду кажется запретным. Слишком хорошо для командира. Прикосновения пальцев к чувствительному половому органу, очаровательно смущённые морды офицеров. Хинджокчеби отдаст многое, чтобы никогда не забыть нахлынувшее удовольствие. Начальник Штаба особенно восхищает. В движениях рук резок и груб, но бёдрами сжимает чужую ногу так сильно что не остаётся сомнений — ему нравится. Стоит командиру чуть вздёрнуть стопу и упереться носком сапога в чужую промежность, как старший едва заметно вздрагивает и кусает губы.        Признаться честно, Хинджокчеби никогда не питал особенной симпатии к Начальнику Штаба. Заносчивый, конфликтный, непослушный. Он часто влипал в драки и споры. В последнее нередко даже с самим белым хорьком. Командир всегда считал того лишь пылким молодым самцом, возомнившем о себе слишком много. И он бы не обращал на того так много внимания, если бы не симпатия к тому Начальника Охраны. Какая ирония: воспитанный, вежливый, неконфликтный рыжий хорёк, ставший для командира достаточно близким зверем вдруг оказался в компании вспыльчивого бунтаря. Хинджокчеби такое не слишком понравилось. Как забавно было увидеть его хорошенького пай мальчика, разговаривающего со столь ненавистным Начальником Штаба. Но командир вмешиваться в личные дела подчинённых не смеет. Он лишь наблюдает издалека. Но сейчас, кажется, понимает что заниматься такими откровенными и грязными вещами ему хочется именно с этими двумя. Его воспитанным Начальником Охраны и вспыльчивым Начальником Штаба. Контраст робости и грубости кажется Хинджокчеби немыслимым и восхищающим. Он чувствует, что более не смеет осуждать эти отношения, потому что в определённый момент понимает их особенное очарование. И он не будет против, если, конечно, ему позволят наблюдать со стороны за самой грязной их составляющей.        Начальник Охраны не желает признавать — ему и самому нравится. Одновременно и противно, и льстит заниматься подобным с собственным командиром. Униженный и невольно наблюдающий за чужим удовольствием. Не хочет мириться с мыслью о том, что и видеть наслаждение на морде Начальника Штаба, Хинджокчеби, и быть сейчас таким использованным против собственной воли ему всё же нравится. Для его сознания — слишком запретно, непозволительно, порицаемо. Настолько грязно, что он не смеет продолжать. Но продолжает. Опускает взгляд на член командира, сжимает тот чуть смелее. И поддаётся движениям бойфренда. Быстрым, резким. Вся ситуация сейчас такая неуважительная по отношению к Хинджокчеби, Начальнику Штаба. В голове не укладывается, как такое вообще могло произойти. Но это происходит. Это факт. И это смущает и даже несколько радует младшего. Лишь немного. Ведь как ему может нравится что-то такое извращённое? Он не признается.        Руки продолжают двигаться почти в едином ритме. Пальцы сжимают член и тот обильно выделяет предэякулят. Он остаётся на чёрных перчатках, хлюпает. Командир начинает понимать, почему текстура кожи вызывает у Начальника Штаба такой восторг. Хинджокчеби наслаждается. Тем, как быстро и неаккуратно двигаются пальцы, тем, что всем троим сейчас до жути стыдно. Стыдно за собственное возбуждение. Даже Начальник Охраны застенчиво мнёт галстук и на бледной морде проглядывается смущённая улыбка. Хинджокчеби хрипло дышит, фокусируется на том, чтобы контролировать дыхание. Но от каждого прикосновения к члену по телу проходит волна удовольствия. Оно растекается теплом в груди, животе, тазе. Запретное и желанное. Командир напряжён до предела. И чувствует, что готов кончить в любую секунду. Он приоткрывает рот и с сухих губ срывается тихий стон. Тело немеет от острого наслаждения. Хинджокчеби вздрагивает, чувствует, как на чужих кожаных перчатках остаётся липкое семя.        — Мы смогли помочь вам, командир Хинджокчеби? — Начальник Штаба ухмыляется.        — Более чем, — белый хорёк тяжело дышит. Доволен и устал.        К счастью, в этот раз свидетелей нет. Пусто. Кроме тихого скрипа дверцы и шагов, в помещении нет почти никаких звуков. И сейчас эта тишина успокаивает так, как не успокаивала никогда раньше.        — Так и быть, никто не узнает о произошедшем сегодня, — Хинджокчеби теперь выглядит спокойным и удовлетворённым, — я не могу лишаться вас возможности однажды снова заняться тем, чем вы занимались. Но если я ещё раз поймаю вас за подобным — я вмешаюсь.        От этих слов офицеры краснеют. Начальник Охраны отворачивается и прикрывает рот рукой. Старший виновато опускает взгляд в пол и вскидывает вверх тонкие брови. Стыдно. Очень стыдно. Хинджокчеби последний раз любуется смущением на мордах хорьков, а затем разворачивается и неспешно идёт к двери в коридор. Всё ещё в состоянии спокойного наслаждения. Удовлетворён. Во всех смыслах. Даже фактом того, что и его больные фантазии были встречены не с таким отвращением, как он мог предположить. Его совершенно не распланированный вечер прошёл как нельзя лучше и теперь он просто доволен и устал. Начальник Охраны медленно провожает того взглядом карих глаз и молчит до того момента, пока не слышит как захлопывается дверь. А потом вздыхает. Так громко и изнемождённо, что Начальник Штаба даже дёргается.        — Какой же ты дурак, — младший трёт переносицу пальцами левой руки, — это ведь из-за тебя всё.        — Милый, не обижайся на меня, — Начальник Штаба обнимает того за спину и ласково мурлыкает в чужое ухо.        — Каждый раз из-за тебя я попадаю в какие-то максимально дурацкие ситуации и по итогу чувствую себя унизительно. Ну ты и сам посмотри, во что вылилась очередная твоя фантазия!        — Не злись, прошу тебя, — тонкие руки навязчиво гладят чужой живот, — я сделаю тебе приятно попозже, хочешь? Когда мы останемся наедине.        Начальник Штаба тянет последнее слово и устало хихикает. Он всё ещё грязный, всё ещё безрассудный и глупый. Начальника Охраны от этого тошнит. Как после таких постыдных последствий тот находит смелость говорить о подобном? В мыслях у младшего не умещается. Сегодняшние события для него — достаточно, чтобы как следует вмазать по нахальной морде старшего. Неприемлемы, недопустимы. Они кажутся слишком абсурдными, из ряда вон выходящими. И Начальник Охраны действительно не понимает, как это может нравится. По крайней мере, как можно признать, что это может нравится. Сказать об этом — значит навсегда клеймить себя грязным извращенцем. И младший не готов. Он слишком зажат. Даже если ему понравилось. Он не скажет. Не признается даже себе. А ему понравилось? Понравилось. До дрожи в коленках. И это желание, смешанное со стыдом, заставляет того чувствовать себя ещё более виноватым. Потому что он запрещает себе любить что-то такое же непристойное, как дрочить собственному командиру на глазах у своего бойфренда, боясь что в любой момент их могут застукать. И получать от этого удовольствие. Может, не такое крышесносное, какое испытали Начальник Штаба и Хинджокчеби, но всё же. Да, ему понравилось. Скажет ли он об этом? Никогда. Даже себе. И от этих мыслей Начальник Охраны морщится и тяжело вздыхает. Ему слишком стыдно.        — Я весь остаток вечера твой. Ты сделал для меня намного больше, чем я мог представить. Ты даже подумать не можешь, как я тебе благодарен, — ласково шепчет старший в чужое ухо.        Его цепкие пальцы оглаживают чужую грудь, плоский живот, поясницу. Когда опускаются к самой промежности, младший взвизгивает. Хочет дать Начальнику Штаба пощёчину, но в его положении это затруднительно. Поэтому лишь недовольно толкается в чужой таз задницей. У старшего это вызывает тихий смех, но руку он убирает.        — Я согласен. Но даже не думай, что мы когда-нибудь повторим то, чем занимались сегодня.        — Я люблю тебя.        Начальник Штаба невесомо целует чужую шею. Не надеется услышать что-либо в ответ. Благосклонность младшего — не сопротивляться. Молча принимать прикосновения сухих губ к коже. Быть доступным для прикосновений бойфренда это тоже своеобразное любовное признание. По крайней мере, на большее сейчас Начальник Охраны не готов. Слишком взволнован и потрясён.