Под тенью вистерии

За окном шелестел клён. Пятна света покрывали татами и пустующий футон. Илария подтянула ноги ближе к себе, чтобы не попасться рассветным лучам солнца, тем самым разбудив своё тело. Дёрнулся и Янис. Всю ночь они сидели, прижавшись друг к другу в гордом молчании, и не спали, не желая вновь сталкиваться с кошмарами. Как же раздражало то, что во сне они были слабы, ведь сражались сами с собой. Янис встал первым. Размял затёкшие плечи, ноги и поясницу. Не стал проверять, в каком состоянии Илария — знал, что не лучше, чем он сам. Себя же мельком проверил в отражении лакированного столика и, убедившись, что не похож на иссохшее яблоко, вышел из её комнаты. Задержался на некоторое время в коридоре, прежде чем вернуться к себе. Там он застал Кадзуки, который сидел за письменным столиком к нему спиной. Спящий рядом подгрибовничек проснулся и подбежал к Янису, уложил на его ногу лапки и с волнением потупил голову. Проснулся и Арата, но подходить не стал, остался возле Кадзуки, который продолжал сидеть с идеально прямой спиной. Янис подобрал подгрибовничка, ткнул пальцем в его мордочку и позволил забраться себе на голову. Наконец повернулся Кадзуки. Увидев ещё не высохшие кровавые слёзы на его щеках, Янис опустился перед ним на колени, взял в руки его лицо и хотел было стереть кровь, как делал это раньше, но остановился. — Тебе надо умыться, — сказал он, встав с татами. — Знаю, — хриплым голосом ответил Кадзуки и рукавом стёр кровь. — Вот, возьми, это омамори. Оно защитит от остаточного проклятия. В руках Кадзуки лежал аккуратно сложенный омамори, над которым он работал всю ночь. Видимо, из-за этого слёзы на его глазах так и не обсохли. Да и сейчас, когда Янис присмотрелся, он заметил остатки сияния в его глазах, как после использования сил камигакари. — Арата-кун, — отвернулся Кадзуки, как только Янис забрал омамори, — отнеси это Иларии. Змеёныш тихо повиновался. Встал, поймал спрыгнувшего с Яниса подгрибовничка и, прижав к себе омамори, выбежал прочь. Комнату накрыла отягощающая тишина. По неизвестным Кадзуки причинам им было неловко находиться рядом друг с другом. В Янисе отчётливо читалось нежелание оставаться наедине, поэтому Кадзуки вознамерился поскорее заняться своими делами и не допытывать у него, что же такое ему снилось, отчего он до сих пор был бледнее снега. Кадзуки встал с татами, стал снимать с себя каригину, когда почувствовал на себе змеиный взгляд Яниса. — Что ты делаешь? — нахмурился тот и сделал шаг назад, как от проказы какой. — Собираюсь вновь пойти искать оммёдзи, который проклял царевну. Но для этого мне лучше не выделяться, как камигакари, поэтому я пойду в одном кимоно, — говорил он спокойно, но оборачиваться не смел. — Если не затруднит… — Взять Арату с собой? — закончил за него Янис. — Мы собирались наведаться к царевне. — Арата будет полезен. Он найдёт ещё крыс, если они там будут. В случае чего, не оставляйте его одного. — Только если он сам от меня сбежит. — Не сбежит. Я всё ему объяснил. На этом Кадзуки подобрал с пола свои тэссэн с танто и ушёл, медленно закрыв за собой фусума. Янис подошёл к приоткрытым сёдзи, поймал взглядом удаляющуюся спину Кадзуки, и перед глазами всплыли обрывки кошмара, где от Кадзуки осталась лишь эта спина, а всё остальное стало частью трона Кощея. Янису поплохело, он рванул к глиняной вазе и, откупорив крышку, выблевал туда всё скопившееся за ночь. Из-за спазмов нахлынули слёзы, и, смахнув их, Янис подполз к своему мешочку, откуда выудил письма, пахнущие вистерией. Они когда-то спасали его от кошмаров, должны спасти и сейчас, но, коснувшись их, Янису стало только хуже. Спрятав их обратно, он направился к выходу, где в коридоре испугал девчушку, что подавала им саке. Та как раз несла в руках кувшин с водой для одного из постояльцев, и, не обращая внимания на её возмущение, Янис выпил всё до дна, пытаясь собраться с мыслями. А чтобы девчушка больше не верещала, он всучил ей в руку несколько золотых монет, что в разы превышало стоимость обычного кувшина с водой, и отправил вниз. Девчонка убежала к лестнице, а по коридору разнесся звонкий шлепок — это Янис приводил себя в чувства. «Боль пройдёт. Всегда проходит». Когда к нему вышли Илария с Аратой, он уже растирал острую боль по щекам. — Эй, змеёныш, сегодня ты остаёшься с нами, — сказал он Арате, который со своими маленькими ножками не поспевал за ними. — Знаю, — буркнул Арата. — Кадзуки сказал, что я должен следить за тем, чтобы вы ничего не натворили. — Прям так и сказал? — Ну… — замешкался Арата, а потом чуть тихо пробубнил: — и что, в случае чего, я должен позволить вам себя защитить. — Хах, никто не будет тебя защищать, — усмехнулся Янис и легонько пнул Арату, а тот, не удержавшись, покатился вниз по лестнице. Бежавший рядом подгрибовничек возмущенно запищал и стал пинать Яниса, который вообще ничего не чувствовал. Он сел возле Араты, готового вот-вот расплакаться, и приставил к его горлу свой охотничий нож. Илария встала за спиной, закрыв их от других постояльцев, снующих за дверьми. — Ты слишком шумный для змеёныша, слишком слаб для ёкая и пустословишь, как человек. Хочешь отомстить за Кадзуки — придётся стать сильнее. Так что подбери сопли и стань наконец тем, кто сможет защитить то, что ему дорого. Янис был груб, но Арата не стал плакать, а сглотнул подступивший ком в горле и коротко кивнул. Нож у его горла оставил маленькую царапину на подбородке, как напоминание о его ещё нежной и детской коже. На рассвете они вышли из постоялого двора, а через полчаса уже стояли у ворот поместья. Добрыня провёл Яниса с Аратой во внутренний двор, а Илария отправилась в покои царевны, где Василиса пыталась остановить распространение проклятия. Илария не стала отвлекать Ладную Деву, тихо проскользнула за ней к сёдзи, приоткрыла их, чтобы впустить немного свежего воздуха, и задержала взгляд на Янисе с Добрыней, сидящих внизу на энгаве. Они так громко разговаривали, что их диалог был слышен даже на втором этаже. — Оставь их открытыми, — попросила Василиса, продолжая водить руками, наполненными божественной силой, над царевной. — Так смогу хоть немного отвлечься. Илария отступила назад и скрылась в углу. В комнату вместе с листьями залетали обрывки фраз Яниса, который наказал Арате украсть у Добрыни камень, а сам развалился на энгаве. Арата немного поворчал, но всё же перевоплотился в змея и стал всячески подползать к Добрыне, вот только тот каждый раз откидывал его на несколько метров и непринуждённо продолжал разговор с Янисом. Иларии сложно было понять, с чего вдруг Янис занялся тренировками Араты. Неужели он не понимал, что так привяжет змеёныша к себе, а значит, им сложнее будет расстаться. Хотя такой, как Янис, никогда не питал нежности или привязанности к своим наставникам. Он менял их как перчатки. Поняв, что больше ему учиться нечему, тут же искал себе нового. Но вот Илария всегда была преданна своим учителям. Даже если вели они себя не всегда правильно. Первой наставницей Иларии стала Марина — дочь Морены, которая и забрала её от биологических родителей в Навь. Марина растила Иларию, обучала ремеслу воительницы, помогала справляться с трудностями и переживаниями, а также поддерживала её на пути взросления. Марина была той, на кого Илария хотела равняться и ради чьего одобрения тренировалась не покладая рук. Одного кивка хватало, чтобы позабыть о бессонных ночах, стёртых мозолях на руках и отмороженных ногах. Это не было слепым поклонением, потому что позже, когда Илария стала достаточно взрослой, чтобы разглядеть в других их недостатки, она не разочаровалась, а приняла их. В тот вечер Илария вернулась с патруля и первым делом отправилась к Марине, чтобы доложить о каком-то там Янисе, который пролез в Навь и собрался в замок Кощея. В избе Марины тускло горел свет, и в окне, покрывшемся тонкой дымкой, Илария увидела два сплетённых тела. Одно из них принадлежало Марине, а второе её близкой подруге и заместителю — Любаве. В тот момент, наблюдая за тем, как крепкие руки Марины ласкали грудь и шею Любавы, Иларию охватило предощущение того, что в мире есть вещи, способные обжечь одним только своим существованием. Она знала о том, что происходило в избе, знала о значении этого, но никогда не видела вживую, оттого зрелище произвело на неё настолько глубокий эффект, что в последующем стало её тайным желанием. И дело было даже не в том, какое удовлетворение было на лицах наставницы и её подруги, а в том, что Илария упорно верила, что таким могут заниматься только страстно любящие друг друга люди. Однако вскоре Иларию заметили, и та, поняв, что её поймали с поличным, не стала убегать, а стояла под дверью, дожидаясь наставницы. Когда снег на её плечах стал выше снегиря, Марина вышла из избы. От неё пахло хвоей, как после бани, и кожа её была вся распарена и красна. В проёме закрывающейся двери на печи шевельнулось тело Любавы, укрытое медвежьим мехом. — По какому поводу пришла? Вряд ли для того, чтобы подглядеть за нами, — усмехнулась Марина и предложила Иларии пройтись в сторону леса. — Хотела доложить о случившемся во время патруля. — Ты про того странного мальчишку-богатыря, что за Кощеем пришёл? Уже знаю. Молодец, что не пускала его. Тяжко пришлось? Илария спрятала за спину ушибленную руку. — Немного. — Ничего. Ещё пару лет тренировок, и даже какой-то там богатырь тебе не будет помехой. От этих слов стало тепло на душе, и Илария еле заметно улыбнулась. Хотя на её лице это никак не отпечаталось — как была безэмоциональна, так и осталась глыбой льда. — С вашими советами я точно смогу любого богатыря остановить. — Илария, я же говорила, что ухожу. Твоей наставницей станет кто-то другой. — Но разве вы не решили остаться? — остановилась Илария и подняла вверх свои серые глаза. — С чего ты взяла? У меня в Яви муж и дочь, я не могу больше быть воительницей Морены. Вот закончу все дела здесь и сразу же уйду. — Вы говорите так уже девять лет, но вас ведь что-то держит. И это что-то — Любава, я права? Марина бросила на неё хмурый взгляд. Илария почувствовала, как что-то невидимое сжало горло, заставив проглотить обратно сказанные слова. — Да, может, ты и права, — холодно ответила Марина и скрылась в наступающей метели. Илария прочитала ложь в её словах и уже тогда задалась вопросом: зачем же вы так страстно обнимали Любаву, если же не любите её сильнее своего мужа и дочери? После Илария не задавала вопросов наставнице, а ещё через пару месяцев, во время одного из празднеств, старейшина Валерия официально объявила об отставке Марины. А на пост генерала вместо неё было решено поставить Любаву. Все вокруг возликовали, подняли чарки с медовухой, и только Илария заметила, как помрачнела наставница и как испугалась Любава. Они находились по разные стороны поляны, но напряжение между ними словно молнией задевало и других. Марина полвечера пила алкоголь и смотрела в одну точку. Подходить к ней было опасно. Всем своим видом она омрачала весёлый настрой остальных сестёр, собравшихся здесь на проводы. А когда все напились так, что не обращали внимание ни на что дальше своего носа, Марина с Любавой ускользнули из деревни. Илария последовала за ними. — Марина, прошу, выслушай меня, — жалобно умоляла Любава, пробираясь через высокие сугробы снега. Метель только-только начинала свирепеть. — Я ничего об этом не знала. Меня не предупреждали, — в её голосе слышно было лишь отчаяние. — Не унижайся так передо мной, я прекрасно это знаю, — холодно отвечала ей Марина. Для Иларии было странно то, что наставница даже смотреть не хотела на Любаву. Где же та любовь, то обожание, что были между ними все эти годы? И почему Марина избегает любые прикосновения той, которой почти каждую ночь касалась сама? — Почему же ты выглядишь такой несчастной? — не унималась Любава. Она была похожа на соловья, борющегося с надвигающейся метелью. — Сложно сказать. — Не потому ли, что сама же не желаешь уходить? Марина резко развернулась, подняла руку так, будто хотела ударить Любаву, а та гордо готова была принять удар. Вот как выглядели люди, не желающие слышать собственные слабости. — Давай скажем Валерии об этом, — сглотнула Любава. — Она будет только рада, если ты останешься. Все здесь хотят, чтобы ты осталась. Нет генерала лучше, чем ты, нет воительницы храбрее тебя! — У меня дочь! — выпалила Марина. — Я не могу больше оставлять её на Добромира. Он и сам рвётся обратно в дружину. — Забери Есению сюда. Мы будем заботиться о ней, как об одной из нас. — Ты что, совсем сдурела?! Есения не получила метку Морены, она — обычный человек. Старейшины этого не одобрят! — Мы будем настаивать. Мы придумаем что-нибудь. Марина, посмотри на меня, — Любава попыталась взять в руки её лицо, но получила лишь шлепок в ответ. — Разве не этого ты хочешь? Забрать дочь и быть здесь с сёстрами, со мной? Да, ты ошиблась, выйдя замуж за Добромира, но ведь обычная жизнь тебя не прельщает. Ты жаждешь бурлящей крови в жилах, опасных схваток с нежитью, и эти горы, покрытые снегом! Марина отступила назад. Повернулась спиной, окончательно выстроив между ними стену. — Я не могу оставить Добромира. — Так ты и вправду любишь его? — Люблю, — и тут словно что-то давно забытое вспыхнуло в Марине. Она резко развернулась к Любаве, но подходить не стала: — И тебя я тоже люблю, — прокричала она в метель. — Не бывает такого! Ты не можешь любить нас обоих! — Могу! Метель разыгралась не на шутку. В образовавшемся вихре сверкнули синие огни, которые успела заметить только Илария. Через секунду несколько когтистых рук вырвалось из снежной пелены, обхватив ногу Любавы. Смех Лихорадок оглушил на мгновение, но этого хватило, чтобы уложить Любаву на снег и потянуть в черноту Нави. Илария не стала даже тянуться к своей глефе, прекрасно зная, что Марина и Любава способны сами справиться с Лихорадками, но Марина стояла истуканом и лишь смотрела, как отчаянно Любава пыталась отбиться от костлявых рук, пока её ногу поражала мора. Поняв, что наставница не собирается помогать, Илария стала действовать, как на тренировках — выскочила из-за сугроба, подлетела к Любаве, одним движением отрезала ей ногу и разрезала пополам Лихорадок. Тут очнулась Марина. Выудила из мешочка быстро разогреваемые угли, которые при соприкосновении с воздухом раскалились добела, и прижала их к ране на ноге Любавы, останавливая кровь. Илария запомнила то, как безучастно смотрела Марина на происходящее, и то, что она даже не постаралась спасти ту, которую любила. Через пару дней после случившегося Любава отреклась от благословения Морены и, став обычным человеком, ушла в Явь. А Марина так и осталась генералом, и больше она о Любаве даже не вспоминала. Но о ней помнила Илария. И когда пришла весть о том, что Любава сцепилась с каким-то аристократом, за что её казнили через повешенье, а тело сбросили в общую могилу, к остальным разбойникам, только в избе Иларии всю ночь горел свет. Для неё не было странным то, что никто из сестёр даже не пожелал провести душу Любавы через Калинов мост, ведь та умерла не как воительница, а всего лишь как нарушитель закона. Но Илария не понимала безразличия Марины. Избегать наставницу после случившегося она не стала, ведь та продолжала давать дельные советы, передавала все свои знания и учила быть великим воином, но на душе остался осадок, который с каждым днём черствел всё сильнее. Любава не выходила у неё из головы, и некий отклик правосудия в душе заставлял ворочаться ночами на полатях. А потом, вернувшись в один из дней с патруля, Илария снова встретила Яниса. Как оказалось, он снова пытался пробраться в Навь через дом Бабы Яги, за что его поймали и приволокли в деревню к старейшинам. Заметив Иларию, Янис растолкал других воительниц и подошёл к ней. — О, а вот и она! Ну, я же говорил, что всё пучком! — Ты жив? — вырвалось из Иларии. — А чего ты так удивляешься? Конечно же, я жив! — И зачем вернулся? — Ну, дела у меня тут есть. А меня твои сёстры не пускают. Я им и говорю, что мы с тобой друзья, что я здесь не чужой! — воодушевленно сказал Янис и по-дружески закинул руку Иларии на плечо. — Мы с тобой не друзья. Убери руку, пока я её тебе в зад не засунула. — Да будет тебе, Илария, мы же так хорошо с тобой подрались в тот день. Скрепили нашу дружбу кровью! Илария уже размахнулась, чтобы отрезать этому надоедливому парню не только руки, но и язык, но тут ей в голову пришла идея, как можно использовать такого раздолбая, как он. Сделка была такова: она пропускает его в Навь и даже сопровождает в его предстоящем походе, а он находит тело Любавы и хоронит её как подобает. Решили, пожали руки, и Илария отправилась в свой первый поход с Янисом. Не сосчитать, сколько раз она пожалела о том, что решила пойти с ним. Как оказалось, у Яниса не было никакого плана, и им пришлось всё выдумывать на ходу. А его длинный язык и постоянная болтовня над ухом раздражали настолько, что пришлось каждый день выпивать по медовухе и ярофеичу, чтобы хоть как-то это выносить. Однако в самый критичный момент Илария не могла не отметить силу и стойкость Яниса. Вот только то, что она поначалу считала отвагой и героизмом, на деле оказалось придурью. Несмотря на всё раздолбайство и ребячество, Янис сдержал слово и спустя пару месяцев после их похода нашёл тело Любавы и не поскупился на хорошую могилу. — Ну, я оставлю вас наедине, — качаясь на пятках, сказал Янис. — Спускайся к нам после того, как закончишь. Тёть Олеся самовар уже поставила. Илария его проигнорировала, но в тот вечер его шаги не показались ей раздражающими. Дождавшись, пока Янис покинет кладбище, Илария оторвала взгляд от могилы Любавы и повернулась в сторону, туда, где стояла её душа. — Я пришла за тобой, — тихо сказала она. — Для чего? — поинтересовалась Любава. Сердце непроизвольно сжалось от вида когда-то великой воительницы, что стояла сейчас перед ней в одном тряпье. — Чтобы провести через Калинов мост. — Спасибо тебе, конечно, Илария, но я лучше останусь заблудшей душой. Быть может, когда-то я даже смогу попасть в круг перерождения. — А если ты попадёшь во власть какого-нибудь колдуна или ведьмы? Неужели хочешь стать их марионеткой? — Я уже была очарована однажды, так что нет ничего страшного в том, чтобы быть очарованной вновь. — Ты ушла из-за этого? Из-за Марины? Любава грустно улыбнулась. Никогда ещё Илария не видела, чтобы в улыбке было столько боли. — В тот вечер я думала, что бездействие Марины — это эффект от воплей Лихорадок, но потом появилась ты и спасла меня. А раз уж ты смогла справиться с их криками и прийти в себя, то Марина — тем более. Илария не нашла слов, чтобы ответить. Любава, не поднимая глаз, ушла прочь, окончательно став заблудшей душой. Оставшись наедине со своими мыслями, Илария бесцельно шла вперёд, пока не споткнулась о корень дерева и не упала лицом в траву. Хватило сил, только чтобы перевернуться на спину, а перевернувшись, она увидела перед собой светлое лицо Василисы на фоне голубого неба. — С тобой всё хорошо? — спросила та. Илария была моментально очарована ею. Её широким ротиком с рядом белоснежных зубов, её румяными щеками, больше похожими на наливные яблочки, её сладко пахнущими золотистыми косами, напоминающими поле яркой пшеницы, и её голубоватыми глазами с непристойным блеском — такие глаза присущи легко увлекающимся натурам. Ладные Девы имели свойство проникать в души людей, и если бы они были существами тёмных сил, то легко бы завладели каждым человеком, но их искренняя любовь спасала, а не омрачала. Оттого, впервые столкнувшись с такой силой, Илария не выдержала и заплакала. Она испугалась. И это было нормально. Такое случается, когда не можешь проанализировать то, о чём раньше не ведал. Задыхаясь, Илария попыталась оттолкнуть Василису и броситься бежать, сгорая от стыда, но та перехватила её руку и обожгла прикосновением, утопила сомнения, утопила её в себе. Очнулась Илария только спустя пару часов с опухшими от слёз глазами, болью в горле от постоянных всхлипов, держа руку Василисы. Смущение лишь лёгким подёргиванием бровей отозвалось на её лице, в остальном же она сохраняла невозмутимость. — Тебя что-то тревожит? — спросила Василиса, поудобнее усаживаясь рядом на траву. — Зачем ты лезешь в мою душу? — привстала на локтях Илария. — Я не лезу. Если тебе не хочется, не говори, но я могу просто посидеть с тобой. Молчание иногда помогает лучше всяких советов. — Вы, Ладные Девы, всегда пытаетесь помочь всем. Мне твоё сочувствие не нужно. Илария встала с земли, стряхнула с себя траву и остановилась, почувствовав, как Василиса потянула её за рубаху. — Тогда хотя бы возьми это. Твоя коса совсем растрепалась, — в её тоненькой ручке блеснул серебряный гребень. — Мне ничего не надо, — отмахнулась Илария. Она поспешила прочь от Ладной Девы и с лёгким разочарованием заметила, что та не последовала за ней. Шаги её были тяжелы, словно всё тело налилось свинцом. А причиной тому были слова Любавы. Быть может, не влезь тогда Илария в их спор, всё сложилось бы иначе? И Любаву бы похоронили, как воительницу, и душа бы её отправилась в Ирий. Так Илария добралась до Нави, где потонула в мраке подземного мира. Она сомневалась в себе, в правильности своих суждений, и тяжёлыми шагами переступала по сугробам. Несмотря на гниющий внутри стержень, она продолжала идти вперёд по пустому миру. А когда дошла до своей избы, нашла в кармане серебряный гребень. Илария никогда не показывала своих эмоций. Не из прихоти, а потому что не умела. Не было в ней этих ниточек, за которые можно дёрнуть и разреветься от грусти или разозлиться настолько, что пар из ушей повалит. Когда её переполняли эмоции, они вырывались наружу, но в остальном же Илария выглядела спокойно, однако это ещё не значило, что в ней всё заледенело. Поэтому никто не замечал, как стойкость Иларии постепенно слабла. Никто не узнал, как сильно она треснула, когда погибла Марина. И никто не догадывался, как мало осталось от этой стойкости, когда следом погиб Добромир, оставив Есению одну. Когда Илария выбиралась в Явь, она тайком навещала Есению, и сердце её странно сжималось при виде оборванки, питающейся головами рыб, сброшенных в канавы. Иметь желание помочь кому-то и не иметь идей или возможности сделать это — на самом деле так сильно давит на психику и моральный дух, что постепенно начинаешь тонуть в своей никчемности. Илария всё ещё была хорошей воительницей, переводила немало душ через Калинов мост, сражалась с нечистью, но ощущала себя плавающей в застоявшейся воде, где она не может ни всплыть, ни пойти на дно, а все, кто был ей дорог, камнем идут вниз. В таком состоянии она прибыла на церемонию смены времён года. Это была её первая церемония, так что она ощущала лёгкое волнение. Всё происходило в Яви, на вершине Медной горы. Помимо зимних и весенних богов также присутствовала сама хозяйка Медной горы и царская семья. Прислужники зимы предпочитали укрываться в тени замка, где-то под навесом или в главном зале за медными колоннами, а весенние существа плясали вокруг, порхали над головами и раздражали своим теплом. Помимо самой церемонии в этот день Царь должен был также объявить о своём наследнике. Выбирать пришлось из семерых его детей, и, к удивлению всех присутствующих, наследником стал не перворожденный сын, а второй. Это навело немало шума в замке, и даже боги удивились такому решению. — Ты только посмотри на лицо первого царевича, — ткнула в бок Богдана. — Он же сейчас разорвёт своего братца. — Нас это не касается, — ответила Илария. — Да ладно, разве тебе не интересны дворцовые интриги? Слышала, что первый сын на самом деле бастард. А то, что царь выбрал наследником второго, — тому доказательство. — Тебе больше заняться нечем, кроме как в чужие жизни лезть? — Это мне говорит та, что в тайне ото всех похоронила Любаву и иногда ходит навещать дочь Марины? Илария не стала обнажать оружие во время церемонии. Прикусила язык и отвернулась в сторону, где среди толпы увидела знакомую рыжую голову. Ей необязательно было находиться в главном зале весь вечер, так что она быстро покинула его и проследила за незнакомцем. Как она и подозревала, это был Янис. Тот спрятался в узеньком коридоре вместе с третьим царевичем, который уже стоял на коленях и стягивал с Яниса штаны. — Илария! — как-то слишком уж радостно вскрикнул Янис, а затем стал поспешно натягивать штаны обратно. — Прошу прощения, ваше сиятельство, но я должен поприветствовать подругу. Илария попыталась от него сбежать, но Янис оказался быстрее и уже через пару шагов закинул руку ей на плечо. Понадобилась железная выдержка, чтобы не сунуть эту руку в жаровню рядом. — Что ты тут забыл? — огрызнулась она. — Да дела тут были. Не знал, что сегодня церемония смен времён года. Как удачно попал-то, а! — Твои дела — совращение царских отпрысков? — Нет, конечно же. Просто царевичу стало интересно, какого это — переспать с двоедушником. — Ты омерзителен, — скривила лицом Илария. — Потому что сплю с мужчинами? Уж прости, женщины меня не возбуждают. «Потому что отдаёшь тело по такой глупой причине», — подумала про себя Илария. Она уже стала раздумывать, как избавиться от назойливого Яниса, как из-за угла выбежал Тимофей. — Янис, ёб твою налево, какого хрена?! Я тебя обыскался! Ты же знаешь, что Малена нам головы поотрывает, если мы не вернёмся в срок! Янис отлип от Иларии и переместил руку с её плеча на плечо Тимофея. — Да нормально всё. Смотри, я и камень достал, — в мешочке блеснул малахит. — Вы обворовываете хозяйку Медной горы? — приподняла одну бровь Илария. — Да, но мы же с тобой друзья, поэтому ты никому об этом не скажешь, — подмигнул Янис и, покрепче подвязав мешочек, рванул к открытым окнам, выпрыгивая из замка. Тимофей за ним, а Илария решила не докладывать о воровстве. Не потому, что считала Яниса другом, а потому, что ей до этого никакого дела не было. Только она хотела вернуться в главный зал, как позади её окликнул знакомый голос: — Если не скажешь ты, придётся сказать мне. Илария застыла, а когда развернулась, поняла, отчего так заплясало сердце — перед ней стояла Василиса. Лучи солнца, сменившие цвет через витражные окна, радугой огибали её прекрасный стан. Очелье звенело так громко и мелодично, что перекрывало шум в главном зале за спиной, и коридор, казавшийся до этого узким и холодным, стал широким и величественным. Стоило Василисе подойти ближе, как Иларию прошиб холодный пот. — Не нервничай ты так, — звонко засмеялась она. — Не буду я ничего говорить. Твой друг не пострадает. «Он не мой друг», — хотела сказать Илария, а сказала совершенно другое: — Если бы я знала, что ты будешь тут, то взяла бы с собой твой гребешок. На самом деле, это была ложь. Гребешок всегда был с ней. То ли как напоминание о Василисе, то ли просто, оказалось, удобно иметь при себе один. — Меня не волнует, что с моим гребешком. Но волнует, что творится с тобой, — Василиса ткнула пальчиком Иларии в грудь, и внутри всё затрепетало. — Почему же ты выглядишь несчастнее, чем в нашу первую встречу? В голове стало пусто. Словно под чарами, Илария замерла на месте и лишь спустя пару минут услышала странный голос, а потом поняла — это её голос предательски рассказывает Василисе всё, что тяготило её эти годы. Поначалу он был твёрд, будто бы она читала рапорт после очередного патруля, но после того, как на лице Василисы показалась целая палитра эмоций: от сострадания до отчаяния, от облегчения до грусти, у Иларии задрожали губы. «Так вот, как я должна была реагировать на всё произошедшее», — подумала она и дала название всем бушевавшим внутри эмоциям. В главном зале продолжалось празднование, в саду под окнами резвились царевны и царевичи, а в этом тихом, пустующем коридоре Илария открывала свою душу той, которую встретила второй раз. И надо бы остановиться, но, видя, какой участливой была Василиса, Илария посчитала это хамством и продолжала, пока совсем не осталось слов. А затем Василиса накрыла её ладонь, придвинулась ближе так, что запах её волос забрался в лёгкие и накрепко осел там. — Надеюсь, ты не винишь себя в случившемся, — искренне сказала Василиса. — Немного, — честно призналась Илария. — Нет-нет, ты ни в коем случае не виновата! Не смей даже мыслить о таком! Илария немного опешила от такого напора и энергии. Она перестала винить себя в череде несчастий других людей лишь потому, что об этом попросила Василиса. — Хотя, — вдруг погрустнела Ладная Дева, — я понимаю, что ты в любом случае будешь корить себя за случившееся. Ведь у тебя огромное сердце, раз ты печёшься о проблемах тех, кто не в состоянии разобраться с ними сам. И даже ситуация с Есенией — ну разве должна тебя волновать жизнь сиротки? К несчастью, таких, как она, в Горденольском Царстве множество, но ты переживаешь за неё, и это меня восхищает. А знаешь, забери её с собой в Навь. Я уверена, там ей будет лучше, ведь о ней будет заботиться такая, как ты. — Такая, как я? — Великодушная, участливая, добрая, с нежным сердцем. — Всё это не про меня, — усмехнулась Илария. — А я считаю, что про тебя. В тот момент Василиса стала центром мира Иларии. Её искренность, слова, которые были так необходимы, отогрели душу, став наваждением. Илария бы всё отдала, лишь бы остаться так с Василисой ещё на какое-то время, но шум снизу заставил их отвлечься друг от друга. В саду, под самыми окнами, первый царевич напал на младшую царевну Ульяну, ударив её кулаком в лицо. — Великодушная Лада! — вскрикнула Василиса. — Надо скорее к ним! А затем Илария подхватила Василису на руки и, удерживая хрупкое тело, выпрыгнула из окна, приземлившись у дерущихся детей. Взяв обоих за шкирку, она разняла их и позволила Василисе исцелить раны. — Сучка! — продолжал кричать первый царевич. На его крик сбежались остальные. — Да как ты смеешь! — кричала в ответ царевна Ульяна. — Это ты всё подстроила! Ты! Ведьма! — Я не ведьма! Я лишь сказала правду! Не нужен Горденольскому Царству бастард на троне! — Я не бастард! — Хах, да конечно! Все и так это прекрасно знают! Детей перехватила стража и развела по разным концам сада. Из-за всей суматохи Василиса затерялась в толпе, а Иларию вытеснили к стене замка. Весь оставшийся вечер Илария пыталась найти Василису, и удалось это, только когда всё улеглось и началась церемония смен времён года. Под покровом ночи, стоя на малахитовом пьедестале на самой вершине Медной горы, Морена передала посох Погоде, тем самым вручив Явь в руки весенним богам. Звёзды посыпались с неба последними снежинками, а там, где ещё лежал снег, стала пробиваться трава. Сугробы растаяли, став журчащим ручейком, и Зимцерла пронеслась на огненной колеснице по небосводу, сменив ночь зарёй. Пока все восхищались приходом весны, Илария восхищалась Василисой и тем, как из-под её тонких пальцев на ткацком станке произрастали цветы. Любовь к Ладной Деве пришла внезапно. Вспыхнула рябиной, запела соловьём, стоило только увидеть её среди просыпающейся от зимы рощи. Если раньше Илария больше любила зиму, когда всё сияло от снега, когда свинцовое небо прятало жгучее солнце и мороз приятно охлаждал кожу, рисуя причудливые узоры на окнах, опускаясь прелестнейшими снежинками на ресницы, то с появлением в её жизни Василисы она стала с ещё большим нетерпением ждать весну. Илария поняла, для чего людям жаркое, слепящее солнце — чтобы освещать Василису, ведь её лик блестит поярче снега. И стоять вдали, наблюдать за ней — сплошное удовольствие. Всё становилось неважным, если рядом была Василиса. Илария, с необычным для неё трепетом, каждый год ожидала церемонию наступления весны, когда боги зимы вверяли Явь в руки весенних богов, лишь для той единственной возможности, чтобы увидеть среди множества Ладных Дев хотя бы подол сарафана Василисы. А когда им случалось поговорить, у Иларии вспыхивала душа, обжигала изнутри, и слова, что обычно редко срываются с её уст, текли бурным ручьём. С Василисой хотелось говорить, её хотелось слушать, ею хотелось дышать. Однажды Иларии выдалась возможность побыть с Василисой чуть дольше. Её отряд отправили в Явь для сбора очередных душ, павших в битве, и, когда они прибыли на гору, увидели, как в буйном вихре кружатся мёртвые тела и всех их пытается поймать одна единственная хрупкая Ладная Дева. Не раздумывая, Илария бросилась к Василисе, но ураган был настолько сильным, что их двоих выбросило далеко-далеко — на заснеженный пик соседней горы. Василиса, будучи Ладной Девой, с трудом переносила мороз, и Илария весь путь несла её на спине, отогревала жиром священного чёрного медведя, прячась от метели в пещерах. Хоть они и были знакомы раньше и не раз обменивались ничего не значащими фразами, за те несколько дней на горе им удалось поговорить по душам. Илария открыла Василисе свой мир, полный суровой опасности, а Василиса подарила Иларии частичку своего мира, наполненного красотой и любовью. — Ты так любишь Навь, — с восхищением говорила Василиса, кутаясь в накидку Иларии, пока та подкидывала в костёр ещё немного сухих веток. А снаружи вновь ревела метель, обещая, что и эту ночь они проведут в холодных стенах пещеры. — Я такого не говорила, — слегка смутилась Илария. — По глазам видно. Когда ты говоришь о своей деревне, о сёстрах, о богине Морене, ты вся сияешь, как самая яркая звезда на небосклоне. — Как вообще можно любить Навь? Там никогда не светит солнце, всегда снег, холодно и много нежити, — повторила Илария слова других людей. — Разве не здорово то, что ты находишь это прекрасным? — Что с того, что я считаю Навь великолепным местом? Никто не любит зиму. Люди всегда молятся, чтобы она пришла как можно позже и ушла как можно раньше. А когда выпадает снег, молят лишь о том, чтобы не умереть. Весной же возносят молитвы о счастье, о благополучии, о любви и о чём-то ещё невероятно возвышенном. У алтарей весенних богов улыбаются, у алтарей зимних — трепещут от страха. — Люди — это люди. Им никогда не угодить. Да и ты не богиня, чтобы волноваться об их благополучии. Если же ты любишь Навь, то нет в этом ничего постыдного. Я считаю, что это восхитительно. Голос Василисы всегда внушал трепет и спокойствие. Им хотелось наслаждаться, его хотелось слушать днём и ночью, и удивительно, всё сказанное этим голосом казалось правдой. Оттого Илария тогда смутилась, немного сжалась вся из-за необычного для неё чувства, и улыбка украсила её лицо. А потом Василиса встала с места, села совсем близко к Иларии, прижалась к её плечу, опустила голову и, щекоча светлыми волосами, нежно улыбнулась и прикрыла глаза, на пшеничных ресницах которой не таяли залетевшие в пещеру снежинки. — Расскажи мне ещё про Навь. Мне так нравится слушать тебя. Я же не могу спуститься туда, поэтому остаётся только представлять, насколько там красиво. — Там превосходно, — выдохнула Илария, чувствуя, как сгорает тело от прикосновений, как вздымается грудь, как жадно бьётся сердце. — Там тихо и всё покрыто белым снегом. В Нави всё замирает в ледяном спокойствии и существует в вечном сне среди льдистых кристаллов, в отражении которых трепещут серебристые лучи луны… Мысли немного путались, и Илария стала запинаться. Василиса, заметив это, тихонько посмеялась и тут же кашлянула, поглубже кутаясь в накидку. — Всё ещё холодно? — встревожилась Илария. — Я подкину ещё дров. — Не надо, — остановила её Василиса. — Я знаю и другой способ согреться. Сказав это, Василиса сняла с себя накидку, легонько, нежно, но так уверенно коснулась руки Иларии и посмотрела прямо в глаза, хватая взгляд, не отпуская, обещая, что если Илария отвернётся, то сильно об этом пожалеет. На секунду стало страшно. Но не от Василисы, представшей в новом свете, а от себя и своих желаний. Однако Василиса, по-видимому, хотела того же. Иначе почему бы она поцеловала Иларию? Сначала в уголок сухих губ, потом, поняв, что не будет отторжения, Василиса прильнула ближе и полностью накрыла губы Иларии своими. Не было слов, впрочем, они оказались не нужны. Василиса глядела на Иларию безусловными глазами цвета чистого льда, и Илария могла лишь трепетать в её руках. А потом поцелуев стало больше, и были они тёплыми, приятными, словно кто-то сверху осыпал лицо и плечи нежными лепестками роз. Тянуло розами, тянуло васильками, тянуло весной в этой холодной сырой пещере. — Приятно ли тебе? — спросила Василиса, отпрянув на секунду. — Очень, — выдохнула Илария и сама уже потянулась к ней, чувствуя, как без неё рядом не хватает воздуха. Василиса снова засмеялась, выскользнула из рук Иларии и под её разочарованный взгляд разложила на земле накидку, а затем потянула ленточку на сарафане, и тот легчайшим шёлком упал к её ногам. Илария могла только дышать. Потому что изящность и красота тела, представшего пред ней, выбили из неё всякую возможность говорить. — Разве тебе не холодно? — тихо спросила Василиса, и Илария медленно поднялась на ноги. Подошла ближе, не зная, что делать дальше, а Василиса, поймав в ней заинтересованность, сама прижалась к телу и стала медленно развязывать тесёмку на рубахе. Оголила плечи, прошлась по ним тёплыми ручками и снова стала целовать вздымающуюся грудь. — Тебе надо обнять меня, — подтолкнула она Иларию, и та послушно обвила руки вокруг хрупкого тела Василисы. В руках словно был маленький цветочек. Страшно было касаться её шеи, но руки сами скользили по спине, и, когда та изогнулась в ответ, Илария вспыхнула от счастья. Быть желанной оказалось приятно, а желать кого-то — ещё приятнее. Она увереннее стала водить руками по телу Василисы, сжимая её, изучая каждый участок кожи. Так и хотелось повторять её изгибы, сжимать мягкую плоть и тонуть в тихих придыханиях. Василиса стянула с Иларии рубаху, потянула её за собой лечь на накидку и, оказавшись полностью под ней, снова поцеловала. Илария позволила себе коснуться мягкой груди Василисы и, сжав её, замерла из-за неожиданного стона Василисы. А потом и вовсе стала беспорядочно покрывать дрожащее тело поцелуями. Губы её были сухими, обветренными, но Василисе нравилось, и она изгибалась под ней, сияла и просила больше, просила ещё тепла, ещё нежности, ещё Иларии. Нога Иларии оказалась меж ног Василисы, и когда она случайно коснулась промежности и ощутила влагу, вспомнила Марину и Любаву, и тут же стало не по себе. Василиса заметила изменение в настроении, но вместо того, чтобы порицать, она молча обняла голову Иларии и уложила к себе на грудь. — Ну вот я и согрелась, — сказала она, а пот на коже засиял ярче любого алмаза. Илария прижалась к ней ближе, обняла покрепче и утонула в её объятиях, в её руках, в её ненавязчивых поцелуях. Когда они спустились с горы и пришло время прощаться, Василиса поблагодарила за спасение и за помощь и, взяв с Иларии обещание встретиться вновь, поцеловала её нежно, мягко, словно бабочка коснулась ледяного цветка своими бархатными крылышками. После случившегося мысли о Василисе стали неконтролируемы. Если же раньше удавалось как-то запечатать за семью замками воображение о её белой коже, изящных изгибах и прелестнейшем голосе, то теперь уже невозможно было отказаться от того, чего так яро желало тело. С тех пор, стоило им увидеться, Василиса всегда не упускала возможности поцеловать Иларию, а её от этого бросало в жар, и она боролась со своими волнующими мыслями, потому что Василиса слишком прекрасна для этого, слишком чиста, чтобы оказаться в руках воительницы, которая уже по шею в крови. И разве может Илария желать большего, когда нет в ней мужества признаться в полной, искренней любви? Но стоило Василисе вновь одарить её кротким поцелуем в щёку, в руку, а то и в губы, как вновь приходилось прикусывать язык, сжимать до посинения кулаки и терпеть рвущуюся наружу любовь. Всё дошло до того, что в этом году Илария не присутствовала на церемонии перехода зимы к весне. Она знала, что ещё немного и сорвётся, и сожмёт в своих объятиях Василису, украдёт у неё очередной поцелуй и будет целовать всю ночь. Страшно было от самой себя, тревожно, но что ещё хуже — ужасно больно от желания вновь увидеть Василису. Желание стало явью. Василиса, всё такая же очаровательная и возвышенная, стояла перед ней, пытаясь поддерживать жизнь царевны Ульяны. Смотреть на неё со стороны было сплошное удовольствие, но руки ещё помнили мягкость её кожи, а грудь — трепет от её поцелуев. Василиса закончила молитвы и, побледнев, почти упала на пол, но Илария вовремя подхватила её под руки. — Думаю, мне надо отдохнуть, — сказала она, слабо улыбнувшись. Илария помогла ей сесть на дзабутон у стены и сама села рядом, словно преданная воительница, готовая к приказам своей хозяйки. — Могу ли я воспользоваться твоими коленями? — спросила Василиса. — Моими коленями? М-можешь, — заикнулась Илария и слишком громко выдохнула, когда Василиса уложила свою золотистую голову ей на колени. — Я так устала. Не расчешешь ли ты мне волосы серебряным гребешком? Илария удивилась ещё сильнее. Как Василиса могла знать, что гребешок сейчас при ней? — Хех, — задорно посмеялась Ладная Дева, — гребешок же раньше был моим, конечно же я чувствую его присутствие. — То есть и тогда… — Да, и тогда я тоже знала, что он у тебя, но решила подыграть. Стыд персиковым оттенком всплыл на её щеках, но их тут же перекрыли ладошки Василисы. — Ну так что, расчешешь меня? Пришлось сдаться. Пока Илария дрожащими руками расчёсывала шёлковые локоны Василисы, та тихонько напевала песню: Белым снегом, белым снегом Ночь метельная ту стёжку замела, По которой, по которой Я с тобой, родимая, рядышком прошла… Отпустила скованность, которая застала Иларию в Хинодешиме. Вспомнились родная Навь, холод зимы, хруст снега и белые сугробы. Напряжение, в котором она пребывала всё это время, оттаяло, став кристально-чистой водицей. Руки больше не дрожали, уже увереннее расчёсывали волосы Василисы. Когда случайно касалась шеи, жгло пальцы, сердце пропускало удар, а затем снова стучало в ритм льющейся мелодии.