Под тенью вистерии

Утро показалось Кадзуки на удивление спокойным. Тревожность от предстоящего пути накатывала постепенно, но еще не полностью охватила сознание, оттого ничего пока не раздражало. Было настолько безмятежно, что даже жгучий взгляд Яниса с полатей не прерывал медитацию, а казался вполне себе естественным. Не возникло отвращения, когда, закончив, Кадзуки услышал приближение богатыря за спиной, как тот сел рядом и стал бесцеремонно отскребать тонкую корку льда. Откинув волосы на грудь, позволив ему и дальше играть с инеем, парень открыл банку Ладной Девы, на дне которой осталось совсем немного мази. — Останутся шрамы, — послышался за спиной заспанный голос Яниса. От внезапного бархата, возникшего в тишине еще толком не проснувшейся избы, кожа покрылась мурашками. — Не останутся, — ответил Кадзуки, нанеся мазь на живот. — Камигакари не имеет шрамов. Ведь сосуд бога должен быть безупречен. — Тело у тебя, и вправду, безупречно, — будучи еще в полудреме, пробубнил Янис. Последний кусочек льда на спине Кадзуки моментально растаял от его прикосновения и тонкой каплей скатился вниз к пояснице. — Не сказал бы то же и про твоё, — шутливо произнес Кадзуки и, встав с пола, протянул Янису баночку Ладной Девы. — Ни к чему. На мне всё как на собаке заживает, — губы изогнулись в довольной улыбке, и Янис стал постепенно просыпаться, вытягивая вперед руки и ноги, громко зевая на всю избу, залитую синеватым рассветным светом. Кадзуки был в одном кимоно и, когда вышел в сени за хакама и каригину, вдруг обнаружил их пропажу. На лавке сопел маленький подгрибовничек, который тут же очнулся и вскарабкался к Кадзуки на плечо. — Алёнка забрала постирать, — пояснил Янис, уже успевший ополоснуть лицо. — Я одолжу тебе свою одежду. Так Кадзуки и вышел из избы: в широкоплечей, подпоясанной рубахе и туго затянутых портах Яниса. Другой бы выглядел в такой бесформенной одежде дурачком, но Кадзуки не растерял свою изысканность и нотку аристократизма. Льняная рубаха приятно прилегала к телу, накинутый на плечи кафтан грел спину, только порты приходилось иногда придерживать руками. Завтрак в тереме Олега был шумным. Обескураженный таким наплывом голосов и всяческих выкрикиваний, Кадзуки не сразу нашелся, как себя вести. Привыкший к сдержанной трапезе, он растерялся в этой сумбурной, но отчего-то до боли в сердце приятной разнузданности. Только величавый кулак Олега, грозно стукнувший по столу, отчего вся еда на секунду взмыла в воздух, заставила буйных детей утихомириться и найти убежище вокруг Яниса. Те жались к нему, с опаской поглядывая на отца и послушно доедая кашу. Завязался непринужденный разговор о Хинодешиме. Олеся с нескрываемым интересом задавала различные вопросы, утягивая Кадзуки в уют их терема, тепло их семьи. На какое-то время забылось путешествие, забылись обстоятельства встречи с Янисом. Казалось, что Кадзуки приехал навестить старого друга и сейчас гостил у него пару дней, чтобы потом вернуться домой и начать подготовку уже к его приезду. Он, будучи сыном даймё, тоже когда-то вёл праздный образ жизни, но она была размеренной, тягучей, как медленно текущий мёд, а праздность горденольцов ощущалась бурной рекой, уходящей в водопад. До покалывания в пальцах было приятно принимать из рук Олеси чашку с ароматным чаем, до коликов в животе смеяться над тем, как Олег на пустом месте отчитывал Яниса, до тягости на сердце становилось страшно в секунды, когда Кадзуки осознавал, что всё это чуждо ему, что он здесь чужак. А еще больше страшило понимание, что ему нравится это место и, если бы не обязательства, он бы провел тут еще пару дней. После завтрака Кадзуки, Илария и Янис собрались на торговую улицу. — Смотри, чтоб снова камнями не обкидали, — стоя в дверях, пригрозил Олег Янису. — Сегодня мертвечину есть не собираюсь, так что обойдется всё! Для них вчерашний случай уже стал шуткой, которая будет иногда всплывать в таких вот безмятежных разговорах за столом, где в пузатом боку самовара отражаются их беспечные улыбки. Вечер в бане, приглушенный полуночный разговор с Янисом, сытный шумный завтрак в тереме Олега сделали Кадзуки этим днем слегка сентиментальным, из-за чего он, в перерывах между припасами на ближайший путь, останавливался у лавочек со сладостями, которые подумывал привезти с собой наставнику Гото-но Хиромицу и, если повезет, Минору и Риэ. Стоя так над корзинами с баранками, он краем глаза заметил, что и Илария приметила себе что-то у шимейской лавки. Он подобрался к ней из-за спины и увидел, что она рассматривает пудреницу, неумело украшенную журавлями и явно поддельным нефритом. — Пудра сделана из жемчуга, добытого со дна моря Химицу, — скользко проговорил торговец, увидев заинтересованность Иларии. — Она придаст вашему лицу лунный блеск, и вы будете сиять, как самая редкая жемчужина. — Это фальшивка, — заметил Кадзуки, возникший из-за спины девушки. Янис с Иларией взглянули на него, и девушка, резко закрыв пудреницу, вернула её торговцу. — Не фальшивка, — тут же запаниковал торговец. — Уважаемый господин, вы ведь, как я погляжу, тоже из Хинодешимы? Отчего на земляка своего клевещете? — он по-недоброму взглянул на Кадзуки, но тот расщепил его взгляд своим невозмутимым лицом. — Оттого и говорю все это, потому что вы мой земляк, — вскинул подбородком Кадзуки. — Не пытайтесь пристыдить меня, когда сами, продавая плохой товар, можете опорочить всех торговцев Хинодешимы. Говорите, это пудра из жемчуга со дна моря Химицу? Неужели лорд Амэкава расщедрился и открыл доступ к своему сокровищу? Каждый шимеец знает, что жемчуг Химицу под защитой морского демона и, согласно договору, заключенному еще прошлым даймё тех земель и демоном-лордом Амэкава, жемчуг этот неприкосновенен. Так не надо распространять ложные слухи среди чужого народа. Когда-нибудь это может выйти боком. Не дожидаясь, пока раскрасневшийся и раздутый торговец ляпнет что-то в ответ, Кадзуки двинулся дальше, услышав за спиной лишь легкий смех Яниса. — Будет лучше, если ты посмотришь себе что-нибудь, когда мы прибудем в Хинодешиму, — повернулся он к Иларии. — Товар здесь весьма неплох, но выгоднее будет приобрести что-то уже в самой империи. — Хм, — ответила девушка и продолжила путь молча. Еще через несколько лавок Кадзуки остановился, заметив аккуратно уложенную на шелковую подушку заколку бира-бира кандзаси, выполненную из черепашьей кости с множеством свисающих с неё цепочек. — Нравится? — голос Яниса, что уже стал привычно появляться у самого уха, утопил в себе шум торговой улицы, и послышался легкий перезвон заколки. — Это женская заколка, — ответил Кадзуки и ностальгически коснулся изображенных на ней пионов. — Просто я уже видел такую. — У своей возлюбленной? — ехидно пропел богатырь, встав к Кадзуки плечом к плечу. — Возлюбленной? — карминовые губы тронула легкая болезненная улыбка. — Хм, не думаю, что можно её так назвать. Я любил её, как наставницу, как друга. Макото-сан была камигакари в наших землях и учила меня призыву ками. Он отдернул пальцы и пожалел, что нет сейчас на нём привычной каригину, в рукавах которой можно спрятать сжатый кулак. — Что с ней стало? — Она умерла. — Разве камигакари не бессмертен? — Хах, — беззлобно усмехнулся Кадзуки. — Камигакари более неуязвим, чем обычный человек, и, если же бог того пожелает, может прожить больше ста лет. Но стоит богу покинуть свой сосуд, как тот становится непригодным и рассыпается. Вне зависимости от возраста и состояния здоровья. — Она как-то разозлила своего бога? — Да, нарушила правило. У каждого ками свои требования к синтаю. Бандзайтэн-ками чтила непорочность. Поэтому Макото-сан должна была оставаться невинной, пока богиня сама не подберет ей партнёра. — Но она влюбилась, — предположил Янис. — Не знаю. О чувствах она мне не говорила, но всегда мечтала об одном — узнать, каковы на вкус чужие губы. От возникшего ветра бусины на заколке зазвенели так же звонко, как в тот весенний день, когда Кадзуки, сидя у пруда с лилиями, узнал, что губы наставницы сладки, словно перезрелый персик, и что тело покинутого синтая может рассыпаться раньше, чем отцветет вишня. Он навсегда запомнил мягкость песка, которым стала наставница в последние минуты жизни, и шёпотом сказанное ею «прости». Кадзуки так и не понял, просила ли она прощения за то, что без спроса украла у него поцелуй, или за то, что всё ею сказанное ранее о волшебной, полной одних только восторгов и благоденствий жизни камигакари было ложью. Ведь, будь всё так прелестно, как она описывала, вряд ли бы она нарушила правило своего бога и поцеловала его. Тогда Кадзуки впервые за три года тренировок дал волю чувствам в попытках найти способ спасти наставницу, из-за чего рассорился с жрецами и получил очередную порцию наказаний. Только позже оммёдзи Гото-но Хиромицу объяснил ему, почему они не могли ей ничем помочь. — Но ведь покинутый синтай может обрести нового бога, — отчаянно говорил юный Кадзуки. — Какому ками нужен использованный сосуд? — отвечал Хиромицу. — Только если бы она была искусным камигакари, то, возможно, нашелся бы такой бог. Но раз никто из них сам к ней не явился, значит, никому она не нужна. К тому же, не кажется ли тебе, что твоя наставница сама не хотела бы вновь становиться чьим-то синтаем? Кадзуки отвернулся от лавки прежде, чем сердце успела стянуть нить прошлого. Быстрым шагом он удалился прочь, пока звон цепочек не стал неузнаваем за тяжелыми шагами Яниса и Иларии. Янис учтиво не стал вдаваться в подробности смерти наставницы, а Илария отвлекла от накатывающих дум связкой баранок, вброшенных Кадзуки прямо в руки. — Вот эти неплохи, — коротко пояснила она. Таким жестом она поблагодарила парня за предупреждение о фальшивой пудренице. — Благодарю. Могу ли я спросить, для кого ты смотрела тот подарок? — склонил он голову набок. — Для себя, — прищурилась девушка. — Не думаю, что ты нуждаешься в жемчужной пудре. Перламутр только скроет серебро твоей кожи под светом луны, а не подчеркнет его. Илария хмыкнула на совет от парня, поняв, что тот раскусил её ложь, но также подметила про себя, как учтиво он не стал упрекать её в этом. Между ними вклинился Янис, нацепив Кадзуки на голову банную шапочку. — Хэй, подгрибовничек, мы скоро покинем Горденольское Царство, поэтому тебе стоит купить побольше местных изделий на память. Кто знает, когда ты еще в следующий раз сможешь побывать в наших краях. Кадзуки немного напрягся, прекрасно зная, что, став синтаем, точно уже никогда не вернется в Горденольское Царство. Но грубая рука Яниса, бесцеремонно схватившая его ладонь, избыла всё волнение и горечь, уводя вглубь рынка. Торговцы поначалу недоверчиво косились на них, все еще помня Яниса, привязанного к позорному столбу, но стоило богатырю блеснуть монетой, как они брезгливо отдавали ему свой товар, который, в свою очередь, тут же умещался в руки Кадзуки. Так и водил богатырь шимейского гостя по рынку, скупая всё, имеющее отношение к Горденольскому Царству, приговаривая, что такого в Хинодешиме уж точно нет! И всякий раз, как они лавировали от одной лавки к другой, Янис брал Кадзуки за руку, словно боясь потерять его в толпе, а может, просто уже привык к нему настолько, что кожа хотела коснуться его кожи. Кадзуки не был против. Его так поглотила вся эта приятная суета, что он и не заметил, как в перерывах тихим голосом отвечал на глупые шутки Яниса, как смеялся над его неумелыми попытками торговаться и как иногда восторгался настолько, что сам тащил богатыря к причудливой вещичке, расспрашивая, что же это такое и как этим пользоваться. Юность вернулась на какое-то время, ударив в лицо сладким запахом пряников и шумом горденольцев. Проснулся в нём былой интерес ко всему неизвестному, и любопытство взяло верх над телом, гоняя по рынку. Словно шмель, Кадзуки нависал над очередной диковинкой, крутил ею перед лицом Яниса и всё спрашивал да спрашивал, а потом восторгался с неподдельными искрами в глазах. Хватало ума не доставать Иларию, но вот Яниса он заставлял отвечать на все свои глупые вопросы, и даже когда тот, притомившись, сел на лавку, уселся рядом и, покручивая в руке сладкий петушок, выискивал у Яниса не просто значение баранок, но и их историю. — Я не знаю, почему они такой формы, — пожал плечами Янис и с хрустом разломил петушка. — Может, так удобнее держать и есть на ходу. — Это еда твоей страны. Ты не удосужился узнать её историю? — Кадзуки укоризненно направил леденец на Яниса. — Какая еще история? Вкусно, и всё тут! — Мне нужен кто-то поумнее тебя, — выдохнул Кадзуки и, сложив руки на груди, откинулся на кривой забор за спиной. Только сейчас он заметил, что куда-то делась Илария. Оставшись наедине с Янисом, он вдруг вспомнил их последний вечер на Хрустальном клине и с неизвестным содроганием сердца отчего-то чуть улыбнулся, подставив лицо заходящим лучам солнца. — Чёрт с тобой, — выругался богатырь. — Не ищи никого, еще нарвешься на мошенников, коих здесь полным-полно. Узнаю я у кого надо, к чему баранки такой формы, и сам тебе расскажу. Но завтра! — запротестовал Янис и сам тоже откинулся спиной на забор, отчего тот ненадёжно зашатался. Так и просидели до самого захода солнца около торговой улицы на скамье. И косые взгляды прохожих, что были направлены на двоедушника-трупоеда, не смущали, тонули в подступающих сумерках города. А Кадзуки снова удивлялся, как же этому богатырю плевать на окружение — сидит, улыбается, словно дурачок, да несёт снова ахинею какую-то, и её удивительным образом приятно слушать. В руках они уже вертели пустые палочки, на языке остался сладкий привкус топленного сахара, а под воротами широких рубах освежающе гулял ветер. Со скамьи встали только после того, как сгустился вечер. — Ты же позавчера к Милане ходил. Узнал у неё, как с колдунами бороться? — спросил Янис, переминаясь с ноги на ногу и ковыряя носком землю. — Нет. Не до этого было, — ответил Кадзуки, кинув Янису под ноги камушек. — Я к ней собираюсь зайти. Не хочешь со мной? — Хочу, — моментально ответил Кадзуки.

***

Ещё на подходе к избе они увидели тёмный силуэт Миланы, ожидающий их. Завидев Яниса, девушка приняла его в свои объятия и попыталась сделать так же с Кадзуки, на что тот неловко похлопал её по спине. Первое, на что обратил внимание Кадзуки, войдя в избу Миланы, — невысокий потолок, из-за которого Янису приходилось ходить с опущенной головой. Ведьма быстренько усадила их за стол, а затем и сама вальяжно расселась рядом, забивая табак в кисэру. — Хорошо, что и шимейца своего привёл, — затянулась Милана. — Алёша тоже с ним познакомиться хотел. — Алёша? — случайно вырвалось у Кадзуки. Словно на зов, из-за двери послышался стук палки о дощатый пол. В полумраке комнаты возник силуэт мужчины, и только когда на него мягким тоном лёг свет свечей, Кадзуки смог разглядеть светловолосого Алёшу. Вся его левая сторона была поражена уродливым ожогом, а вдоль закрытых глаз выделялся уже заживший шрам. Алёша был слеп, но в доме Миланы двигался уверенно, прекрасно зная расположение каждой вещи. Янис с жаром заключил давнего друга в объятия, зарываясь носом в его плечо, не обращая внимания на шутливое кряхтение, а Кадзуки приветственно поклонился и как следует представился. — Волосы чёрные, как только образовавшийся лавовый камень, кожа тонкая, словно шёлк, вывешенный на свет, а глаза — обсидианы — укрыты за длинными ресницами. Я ведь прав? — обратился Алёша к Кадзуки и, не получив моментального ответа, пояснил: — Именно таким нам описывал тебя Янис. К сожалению, я не могу подтвердить его слова, но, думаю, он нам не врал. — Не врал я, — засуетился Янис и быстро усадил Алёшу за стол. — Шимеец, как шимеец. Таких вон, уже целый конец образовался. — Ты говорил обо мне своим друзьям? — спросил Кадзуки, но Янис не успел ответить. Голос Миланы пронёсся по всей избе, разбудив даже мышей. — Ой, когда он только вернулся с Хрустального клина и получил твоё первое письмо, был нем как рыба! Мы его и так и эдак разговорить пытались! Только через пару месяцев сам к нам подошел и как начнет хвастаться! — Хватит придумывать, — чуть покраснел Янис и попытался замять тему, но Алёша с Миланой вовсю были увлечены гостем. — А потом его было не заткнуть, — хохотнула Милана. — Нас с Алёшей это несильно напрягало, а вот Тимофей в один момент так разозлился, что ввязался с Янисом в драку. Они своей потасовкой столько тренировочных столбов снесли. Их потом хорошенько наказали. — А где Тимофей? — уже чуть ли не навалившись всем телом на стол, спросил Янис. — Что-то я его в городе не видел. — Конечно, не видел, ты же на позорном столбе вчера весь день висел. — Милана, ну хватит, — мягко коснулся ведьминской руки Алёша. — Князь Тимофееву десятку за баранец-травой отправил. Уже почти месяц их нет. Должны скоро воротиться обратно. — Так это его десятку отправили. Ему что, без меня совсем скучно стало, раз решил в такое путешествие отправиться? — хмыкнул Янис, скрестив на груди руки. — Без тебя Тимофей совсем отощал, — признался Алёша. — Но за травой его сам князь отправил. Разве мог он отказаться? Трое прыснули от смеха так, что даже стены затряслись. А затем Янис стал рассказывать о своём путешествии с Иларией, о том, как вышли на работорговцев, о встрече с Кадзуки и о том, как добрались до города. Кадзуки сразу понял, что Алёша, Милана и Янис, видимо, знали друг друга уже давно. Их спокойные разговоры, нелепые шуточки, от которых смеялись только они втроем, и по-семейному мягкие прикосновения то к плечу, то к рукам, то к голове, были тому доказательством. Хоть Кадзуки и ощущал себя лишним, не совсем вникая в суть разговора, ему было интересно слушать обрывки историй из прошлого Яниса. А из уст Алёши всё звучало куда приземленнее и реалистичнее, чем если бы об этом писал сам Янис. Незаметно, но Кадзуки уже почти всем телом развернулся к слепому, вслушиваясь в его мягкий тембр голоса. Алёша, словно чувствовал его пристальный взгляд, всё чаще стал поворачиваться к гостю и иногда даже объяснял ему ту или иную их шутку. В какой-то момент Милана по-хозяйски взяла Кадзуки за руку и чуть поцарапала ногтем линию его вен. — В прошлый раз, когда ты приходил, девки гадали на суженых. А хочешь, сегодня я тебе на любовь погадаю? М? — Милана, снова ты за своё, — недовольно выдохнул Янис, вырвав руку Кадзуки из ведьминских лап. — Знаешь, Янис, не все так пренебрежительно относятся к моим гаданиям. Это ты только нос воротишь, — обижено хмыкнула Милана и попыталась найти защиту у Алёши, но тот добродушно хихикал рядом, сияя уютной улыбкой. — Благодарю за предложение, но я тоже предпочитаю не заглядывать в свое будущее, — ответил Кадзуки, чем вызвал у Миланы очередной обиженный хмык. А вот Янис гордо тряхнул плечами, и, воспользовавшись моментом, Кадзуки вернул себе свою руку, незаметно растирая под столом порозовевшую от крепкой хватки богатыря кожу. — Ну и пусть! — тряхнула головой девушка, и её тёмные кудри рассыпались по округлым плечам. — Живите и дальше в неведении. — Уж лучше в неведении, чем в страхе перед неизбежным. — Как же? Если знаешь чего ожидать, то можешь запросто это предотвратить. — Или сделать всё, чтобы в итоге прийти к предначертанному судьбой. — Так ты из тех, кто смиренно подставит шею, — заключила Милана, и, прежде чем она сделала очередной вывод по одному только виду Кадзуки, Янис перевёл её внимание на себя. — Слышал, ты искала меня. Так какое дело на этот раз? Милана в последний раз бросила оценивающий взгляд на невозмутимого Кадзуки и обернулась к Янису, который, выставив вперед руки, попытался так прикрыть собой камигакари. — Следуй за мной. Проследовав за ведьмой, Янис, прежде чем войти в другую комнату, умоляюще взглянул на Алёшу, а тот помахал ему рукой и коротко кивнул светлой головушкой. Двери закрылись, послышались шорох, вялые голоса и звон медных чашек. Алёша сразу же повернулся к Кадзуки, подпер рукой подбородок и почти шёпотом, чтобы Милана с Янисом не услышали, заговорил: — Кто бы мог подумать, что у нас получится встретиться. Ты словно герой былин или сказок, что я слышал в детстве. Так волнительно сейчас сидеть рядом. — А вот о вас Янис мне никогда не рассказывал. — Конечно, он же хотел покрасоваться перед тобой. Зачем ему о нас рассказывать? — Вы его друзья. И, судя по всему, знакомы еще с ранних лет. — С самого появления Яниса в городе, если быть точным, — Алёша, учуяв интерес Кадзуки, придвинулся ещё ближе: — Мы с Янисом и Тимофеем дружим уже давно. Вместе учились грамоте, вместе тренировались, вместе стали дружинниками. А Милану чуть позже встретили. Я в неё сразу влюбился, а эти двое общались с ней только ради меня. Несмотря на то, что глаза Алёши были закрыты, Кадзуки чувствовал на себе пытливый, изучающий взгляд, но, в отличие от прищуров даймё, жрецов и других камигакари, которые всегда оценивали Кадзуки, стоило ему только появиться на публике, Алёша будто бы не пытался найти в нём изъяна, а любовался им, как в зимний день любуются хлопьями снега, тонущими в пруду. А затем Алёша вздохнул — тяжело, глубоко, будто бы сделал для себя какой-то вывод. — Янис болтает без умолку. Говорит да говорит, а суть может так и не передать. — Согласен, — кивнул Кадзуки. — Тоже уже заметил? Ну да, таков он у нас. Столько о тебе рассказывал, но ведь о главном же умолчал. И до сих пор не говорит! Хранит всё в тайне. — Неужели хочешь, чтобы я эти тайны выдал? — Свароже упаси! Мне жить еще хочется, — заливисто засмеялся Алёша. Как же этот чистый смех шёл его мягким светлым волосам, но никак не вязался с уродливым шрамом на всю левую сторону тела и с рваным порезом на глазах. Кадзуки не против был посидеть с Алёшей еще какое-то время. Не обязательно говорить о чем-то, можно и просто наслаждаться вместе тишиной, наблюдать, как по стене бежит муравей или как под ногами ластится чёрная кошка. Но хлопок двери вывел их из дружественной тиши, и в комнату снова вернулся Янис. — Нам пора, — коротко сказал он и, качнувшись, полетел вниз. Кадзуки вовремя успел подхватить его, поставив на ноги. — Что с тобой? — кожа Яниса была холодной, взгляд чуть расфокусирован, а сам он бледнее обычного. — Сбегаешь? — послышалось за спиной. — Успокойся, ведьма, — Янис выставил перед Миланой руку, а второй продолжал упираться на плечи Кадзуки, вжимая того в пол. — Ты с меня целую бадью крови сцежила. Неужели этого недостаточно? — Хватит на первое время, — деловито сказала она. — Раз уходите, то доброго пути вам завтра. Янис что-то невнятно пробормотал, смог твердо встать на ноги и, широко раскрыв глаза, поплелся к выходу. На крыльце попрощались с Алёшей и Миланой, которая вновь заключила Кадзуки в объятия, и он услышал знакомый запах крови, идущий от неё. Алёша крепко пожал руку Яниса, а затем притянул к себе и поцеловал в щёку. — Возвращайся поскорее, — сказал светловолосый мужчина. — Соскучиться не успеете, — пообещал богатырь. — Это уж точно, — язвительно добавила Милана. До избы шли не спеша. Яниса еще немного покачивало из стороны в сторону, и Кадзуки приходилось ловить его, когда тот спотыкался о камень или поскальзывался на грязи. — Зачем она занималась кровопусканием? — спросил Кадзуки, в очередной раз поймав Яниса за талию. — Считает, что моя кровь богатыря поможет вернуть Алёше зрение. — Разве это возможно? — Милана верит, что возможно. — А ты, видимо, совершенно не против столько крови отдавать…Давай присядем. Кадзуки помог Янису опуститься на землю у колодца и резким рывком насильно был усажен рядом. — Он — мой друг. Если это ему поможет, то почему бы и нет. — Я удивлен, что такой, как Алёша, является твоим другом, — голос стал тише, чтобы не нарушить вечернюю дрёму улиц. — А что тут такого? — Алёша кажется таким…светлым. — Не все мои друзья похожи на Иларию, — усмехнулся Янис, и взгляд его стал чётче, голова перестала кружиться, но вставать он не торопился. — А как выглядит Тимофей? Он больше похож на Алёшу или на Иларию? — Кадзуки обнял себя за колени, опустил на них голову и вкрадчиво взглянул на богатыря. — Ты сегодня больно любопытный, подгрибовничек. — Не больше, чем обычно, — пожал плечами Кадзуки. — Сначала интересуешься тем, что у меня в мыслях, затем — что у меня на душе, а теперь еще и друзьями. Что дальше? Хочешь, покажу, что у меня в портках? — посмеялся Янис, надеясь вывести этой шуткой Кадзуки, но тот в ответ блеснул черными глазами, повернул к нему лицо и убрал за ухо упавшую вперед прядь волос. — Вообще-то я уже всё видел. Тогда, в бане. — Плохо видел, раз не желаешь посмотреть снова. — Настаиваешь? Дёрнувшиеся уголки карминовых губ отозвались в Янисе знакомым жжением внизу живота. Он нервно сглотнул, отогнал подступающие воспоминания о Кадзуки в клубах пара в бане и задержал дыхание, чтобы унять наваждение, которое казалось ему сейчас очень неуместным. Кадзуки уверенно глядел на Яниса, упуская из виду его чуть покрасневшую шею. Он не дрогнул, заметив, как Янис потянул к нему руку. Казалось, тот коснется упавшей вперед пряди волос, но вместо этого Янис схватился за голову Кадзуки и, оперевшись на неё, как на палку, поднялся с земли. А когда горденолец протянул шимейцу руку, он отбросил её, самостоятельно поднявшись на ноги и смерив его разочарованным взглядом. — С Тимофеем и Алёшей мы познакомились, когда дядя Олег меня только в город привёз, в княжеву дружину служить, — начал Янис, широко вышагивая рядом с Кадзуки, чьё недовольство постепенно сменилось смирением. — Алёша первый ко мне подошёл. А затем и с Тимофеем встретился. Так и стали мы втроем дружить. С Миланой чуть позже повстречались, и, если бы Алёшка в неё до беспамятства не влюбился, вряд ли бы мы с ней вообще заговорили когда-нибудь. Она раньше слабенькой была, тихой и очень скромной. Не то что сейчас. — Что же её изменило? — Слепота Алёши. Случилось это давно. Её отец — купец — прослышал о Кощеевом кладе, вот и решил найти, пока сам Кощей в Нави заточён. И нашёл. Вот только Кощей узнал об этом и послал своих курдушей Милану выкрасть. Алёша не дождался, пока дружина соберется, рванул спасать Милану. Мы с Тимофеем за ним. Там всё и случилось. А после Милана принялась винить во всем свою слабость. И чтобы больше не быть обузой, решила стать преемницей старой ведьмы. — Вы вчетвером через многое прошли, — сдержанно сказал Кадзуки, хотя на самом деле всё в нём хотело услышать подробности. Но он по лицу Яниса видел, что история эта не из приятных, а потому лучше не пытаться копнуть глубже. Янис любовно подставлял лицо встречному ветру. Шёл медленно, иногда задевал боком Кадзуки, шутливо толкаясь. Подыгрывать ему не хотелось, но иначе Кадзуки бы сошел с протоптанной дороги прямо в лужи. Вот и приходилось толкаться в ответ. А вместе с тем он продолжал и дальше слушать о друзьях Яниса, о том, какие шалости они устраивали, как впервые вместе в поход отправились, как Алёшка любит спать, обняв лисью шубку, а Тимофей, напротив, раскидывается на полатях, словно Царь. А улыбка на лице Яниса с каждым сказанным словом становилась все теплее, все приятнее. Кадзуки иногда задерживал на ней взгляд, не замечал, как улыбался в ответ и слушал так, что вечер стал ему приятен именно этой прогулкой. Совершенно не хотелось думать о том, что будет завтра. И уж тем более о том, что будет в Хинодешиме. На подходе к избе, впереди, со стороны главных ворот, заплясали огоньки факелов. Янис прищурился, постоял немного, а затем, узнав кого-то, резко рванул вперед. Кадзуки помчался следом. Это вернулась дружина, отправленная за баранец-травой. Идущий впереди молодой воин, увидев Яниса, тут же остановился и покрепче сжал факел. — Ильюш, с возвращением! — похлопал его по плечам Янис. — Ну, как дорога? Траву достали? — Достали, — как-то невесело ответил Илья. — Дорога трудная была. Опаснее, чем мы думали. — А Тимофей где? Неужели сразу к князю пошел? Илья виновато опустил взгляд. Плечи его задрожали, губы сжались в одну тонкую нить, и костяшки пальцев побледнели оттого, с какой силой он сжимал кулаки. Кадзуки прекрасно знал такую реакцию. Поняв всё, он с волнением взглянул на Яниса, который только-только приходил к осознанию. — Почему вас шестеро? Разве не десятка была? — он вцепился пальцами в плечи Ильи, а тот лишь пискнул в ответ. — Где Тимофей? — обратился Янис к остальным воинам, что так же прятали свои лица в тени. — Отдайте ему, — дрогнувшим голосом сказал Илья. — Всё равно у Тимофея больше никого нет. Один из воинов вынес Янису багровый свёрток. Он долго смотрел на него, не желая брать в руки, но всё же протянул вперед ладони. И когда свёрток увесисто упал в его руки, он шумно втянул воздух, задержав дыхание. Кадзуки стало не по себе. Он стоял рядом с Янисом, прекрасно видя, каким серьезным стало его лицо. — Янис, — позвал он богатыря. — Хочешь, я открою его? — Нет, — твёрдо ответил Янис, скрипнув зубами. Одной рукой он приоткрыл свёрток, явив на свет голову Тимофея. Он выдохнул, прикрыл глаза и неподвижно стоял несколько минут, словно статуя бога, которому принесли в жертву голову бравого воина. Только Кадзуки, стоявший рядом, видел трепет его ресниц, еле заметную дрожь в его руках и быстро вздымающуюся грудь. Илья, всё ещё не в силах посмотреть на голову Тимофея, тихо сказал: — Когда мы добрались до травы, на нас напали курдуши. Тимофей спрятал нас в пещере, а сам не успел. Курдуши его разорвали. Только голова осталась. Янис спокойно выслушал Илью. Завернул свёрток, прижал одной рукой к груди, чтобы не уронить, а второй потрепал юнца по голове. Тот от прикосновений весь задрожал и, не выдержав, стал утирать выступившие слёзы. — Остальных тоже курдуши истязали. Мы еле оторвались от них, — вырвалось из него. — Если б знали, что добыть какую-то траву будет так опасно, то упросили бы у князя еще десятку с нами. — Сделанного не воротишь, — холодно произнёс Янис. — Идите к князю. Доложите ему обо всём. А Тимофея я сам похороню. Дружинники быстро покинули улицу, вновь погрузив её в вечерний полумрак. Кадзуки не решался сказать и слова, отчасти потому, что Янис, стоящий рядом, пугал его своим спокойствием. Тот глядел на свёрток в руках, и ни одна мускула на его лице не дрогнула даже в каком-нибудь подобии горя. — Я вернусь к Алёше с Миланой, а ты можешь идти в избу, — сказал он и развернулся, чтобы уйти. — Он встретил достойную смерть, — вырвалось из Кадзуки. — Твой друг, Тимофей, пожертвовал собой, чтобы спасти остальных. Он заслуживает уважения. Янис поднял голову, повернулся к Кадзуки и смерил его насмешливым взглядом. — Смерть есть смерть, а достойной может быть только жизнь, — пренебрежительно сказал он. — Разве от смерти на поле битвы его душа теперь не вознесется в Ирий? — А что, у вас в Хинодешиме всё именно так? Достаточно умереть достойно, чтоб в Токоё попасть? — Янис уже не сдерживал своего гнева и выплеснул на Кадзуки весь тот ворох неопределенных чувств, что скопился у него в груди. — А если бы он был тем еще сукиным сыном при жизни? Если бы детей насиловал и женщин ел, но при этом пожертвовал бы собой в какой-нибудь битве? Тогда ему тоже место в Ирие? Ты это хочешь сказать? — Я хочу сказать, что ты должен гордиться своим другом. Пусть уважение к Тимофею превысит горе, которое в скором времени накроет тебя с головой. — О, не переживай! Мои страдания никак не отразятся на нашем пути! Не буду останавливаться у каждой ивы и слёзы лить, чтобы ты успел на свою церемонию инициации! — Ты думаешь, что меня только это заботит? Что я, по-твоему, совсем бессердечный?! Если надо, я готов остаться в Викроянске хоть на семь, хоть на десять дней, лишь бы ты как подобает простился с другом! А совет мой был для того, чтоб тебе легче было, потому что твоё горе никому кроме тебя хуже не сделает. Оба грозно смотрели друг на друга, не желая отступать. И только когда в окнах изб стал поблескивать рыжеватый свет, Янис ответил: — Ни к чему мне твои советы. Не в первый раз теряю близкого человека. Он ушёл, оставив Кадзуки одного. А тот еще долго следил за тем, как широкая спина богатыря утопает во мраке.