Под тенью вистерии

Викроянск встретил их высокими каменными стенами, за которыми вовсю бурлила городская жизнь. Горденольцы, вопреки ожиданиям Кадзуки, приветствовали Яниса дружелюбно и даже как-то добродушно. Все они махали ему руками, ярко улыбались и приговаривали: «С возвращением, Агатов! Не подсобишь завтра? Работёнка для тебя есть». Возникал вопрос: «Правда ли горденольцы ненавидят двоедушников? А если и так, то почему в Викроянске все так приветливы с Янисом?» Вихрь шумного города полностью захватил их, стряхивая с плеч остатки просторных полей да густых рощ. Пёстрые колодцы, гул торговцев, коих здесь было больше всего, возгласы девок и громкий бас мужей взмывал вверх, к голубому небу, к яркому, еще не обжигающему, весеннему солнцу. Кадзуки сложно было уследить за всей суетой вокруг, из-за чего Янису пару раз приходилось дергать его на себя за рукав, чтобы тот не сошел с тропинки. Последующие несколько часов пронеслись в один миг. Первым делом они зашли к князю Святославу, где Янис доложил о случившемся в призрачной деревне и в роще. Выслушав доклад, князь рассмеялся так, что в зале от его голоса задрожали канделябры. — Что же ты, Янис, — обратился он к богатырю, смахнув с уголка морщинистого глаза слезинку. — Неуж-то другому князю услужить решил? Деревня-то эта Родиону принадлежит. Ну, должен он нам теперь, значит, — и снова захохотал так, что золотые украшения на его груди звонко забрякали. — А что касаемо колдуна того — помог ты нам, молодец. Вот как раз думал, кого послать за чудилой этим. А проблема сама и решилась. — Спасибо, княже. Но колдуна убил не я, — Янис чуть повернулся к Кадзуки, стоящему позади. Тот учтиво поклонился. Отчего-то вспомнился момент с икотником во время переговоров. Камигакари немного смутился. Князь поприветствовал парня как следует, поблагодарил за помощь с озверевшим колдуном, который сбежал от них в рощу, и попытался вручить ему мешок монет, да только Кадзуки отказался, объяснив это тем, что смерть колдуна — лишь стечение обстоятельств, а сам он намеренно убивать никого не хотел. Святослав лишь закивал на его слова и больше не стал ни о чем спрашивать: ни о том, почему он путешествует с Янисом и Иларией, ни о том, как поживает его отец. Скорее всего, слухи об изгнании Кадзуки из семьи уже дошли до Святослава, который любил интересоваться делами соседнего государства, оттого в его стареньких глазах поблескивала жалость. Однако стоило ему снова обратить свой взор на Яниса, как морщинки стали еще глубже. Святослав стал рассказывать богатырю о проблемах, возникших в его отсутствие. Кадзуки показалось странным, что князь делится такой информацией с обычным дружинником, даже не десятником, который только вернулся в город и собирается снова покинуть его в ближайшие пару дней. Но долгие годы, прожитые бок о бок с даймё, многочисленные встречи с такими же вышестоящими военными феодалами научили Кадзуки читать между строк. И в этом потоке информации получилось разглядеть посыл: князь Святослав хотел, чтобы со всеми этими проблемами разобрался Янис. — …Вот так, Янис, — подытожил Святослав. — Без тебя мы тут как без рук. Надолго ли ты? Может, успеешь подсобить остальным да протянуть свою богатырскую руку помощи? Только тебе под силу справиться со всем этим! Кадзуки про себя посмеялся. Таким способом только ребенка можно заставить что-то делать: сначала похвали, создай иллюзию его важности, и пусть поверит, что только он способен выполнить эту работу. Обычная манипуляция взрослого, играющего с неокрепшим желанием ребенка обрести свою значимость в этом мире. — Посмотрим, что я смогу сделать, — моментально ответил Янис, и Кадзуки не удержал своего удивления. «Он согласился?!» Украдкой Кадзуки взглянул на Яниса. Тот не сиял от счастья, как горделивый мальчишка, а покорно улыбался так, словно для него честь выполнять любые поручения князя. По спине тут же пробежал неприятный холодок. Слепое обожание своего князя напомнило о нём. Стало тошно. Однако эта схожесть мелькнула всего на секунду. В следующее мгновение Кадзуки смог различить в Янисе то, чего никогда бы не было в нём — способность врать своему князю. Подкралась режущая сознание мысль, что Янис только выглядит бравым молодцем, готовым в огонь и воду войти, лишь бы подвиг совершить да самоотверженно спасти чью-то жизнь. Было в его сущности нечто странное, создающее ощущение, что спасти-то он спасет, кого надо приструнит и, коль требует того случай, глотку перережет, но зазря махать мечом не станет, да что уж там — голову лишний раз не поднимет. А князю он так ответил из вежливости, а может, весь этот их диалог был намеренно разыгран для всех остальных. Так и закончилась встреча со Святославом. У самого выхода из зала князь окликнул Яниса. В отражении до блеска начищенной у дверей вазы Кадзуки увидел, как Святослав дважды стукнул пальцем о подлокотник трона и как рыжая голова богатыря коротко кивнула в ответ.

***

Времени на осмотр города не было. Удалось лишь обрывками запечатлеть в памяти яркие, красочные колодцы, расположенные близко друг к другу домики да широкие ручьи жителей, бегущих в разные стороны. Шумно, оживленно настолько, что даже воздух, казалось, в ускоренном ритме сам проникал в легкие. Сразу после встречи с князем Янис привел Кадзуки и Иларию в дом к дяде Олегу. Встретили их, как подобает: с хлебом и солью. Алёнка, служанка, быстро накрыла богатый стол, центром которого был большой круглый мясной пирог. Кадзуки помнил Олега, но за эти двенадцать лет тот сильно изменился — лицо покрылось глубокими морщинами, глаза чуть потухли, брови сдвинулись ближе к переносице и более примечательным было отсутствие левой руки по плечо. Он был все так же груб, грозен и не упускал шанса дать Янису подзатыльник. Однако в его тереме было светло, тепло и уютно. Возможно, это все благодаря Олесе — его жене, с которой у них росло четверо шумных ребятишек: две девочки и два мальчика. Те не отлипали от Яниса с первой же секунды, как он появился на пороге. Как выяснилось, с Иларией семья Олега уже давно была знакома, а вот Кадзуки пришлось представиться, из-за чего он еще больше стал ощущать себя чужаком. Заметив это, Олеся постаралась расслабить его: налила до краев ерофеича да завела разговор о Хинодешиме, заваливая парня всевозможными вопросами. Она была красивой девушкой — пышногрудой, краснощекой, с округлым и немного грозным лицом, с двумя густыми светлыми косами на плечах. Олеся обладала грацией, присущей только горденольским женщинам, которые с самого детства наравне с мальчишками брали в ручки тяжеленные мечи. — Ну так что, — Олег с грохотом поставил на стол чарку, с усов капали остатки ерофеича. — Княже отправил тебя на очередное дело в этот раз? — спросил он у Яниса. Кадзуки моментально бросил взгляд на Иларию и Олесю. Те продолжали спокойно сидеть за столом и черпать красный капустно-свекольный суп деревянными ложками. Странно это было. Разве не должны девушки покинуть помещение, если мужчины начинают говорить о важном деле? Видимо, в Горденольском Царстве таких правил не было. Като-но Сэдео бы посчитал это дикостью, но сам же Кадзуки видел в этом прогресс человечества. — Он намекнул, но прямо ничего не говорил, — ответил Янис и чуть ослабил тесемки на рубахе. — Значит, жди приказа. Уверен, у него найдется для тебя работа. Долго ждал тебя княже. Хотел вон в поход за баранец-травой отправить, да время поджимало, пришлось другую десятку посылать. — К чему князю баранец-трава? — чуть нахмурился Янис и скрестил руки на груди. — Поди угадай, — пожал плечами Олег. — Вот вызовет он тебя к себе, тогда и спроси…— воевода только хотел продолжить, как сидящий напротив Кадзуки привлек к себе внимание, стукнувшись затылком о стену позади. — Хах, кажется, наш гость не привык к ерофеичу, — пошутил он, взглянув на покрасневшее от алкоголя лицо шимейца. — Прошу меня простить, — склонил голову Кадзуки. — Что ты, — тут же возник Янис. — Ты выпил довольно много, — он сделал паузу. — Для шимейца. За такую шутку и ехидный смешок Олеся огрела его деревянной ложкой по лбу. — Время хоть и не позднее, но пора бы всем уже расходиться. Вы только с дороги, поди устали как собаки! — рассудила Олеся. — Илария может остаться у нас, а вот для Кадзуки места нет. Придется тебе его к себе забрать, Янис. Да смотри, чтоб хорошенько о нём позаботился! — Да-да. Устрою я ему хорошую ночку, — протянул Янис и еле увернулся от очередного удара ложкой. Он подхватил чуть охмелевшего Кадзуки под руку и вытащил его из терема. Прохладный воздух остудил порозовевшие щеки и уши. Только вечерело, и закат розовыми лоскутами ложился на треугольные и купольные крыши зданий. Стоило вдохнуть полной грудью, чтобы полностью прочувствовать городской запах, насыщенный всевозможными деталями, удивительно сочетающимися между собой. На улице они пробыли недолго. Янис жил в соседней избе, до которой идти было всего несколько шагов. В отличие от терема Олега, где каждая досточка пропахла свежей выпечкой и каждый угол освещался свечами, изба Яниса встретила прохладой и полумраком. Только просочившийся из окна закатный свет помог разглядеть небогатые очертания убранства. Вещи сложили в сенях, а пройдя внутрь, Янис усадил Кадзуки на скамью за стол и поставил перед ним чарку с питьевой водой. Пока хозяин возился с печью, разжигая в ней дрова, шимеец скользил взглядом по дому, подмечая, что все тут выглядит затхло и бедно, словно и не живет никто вовсе. Изба будто бы идеально олицетворяла Яниса — снаружи она выглядела ярко, тепло и уютно, а внутри как-то даже убого и одиноко. Кадзуки усмехнулся. Отчего-то ему показалось, что внутренний мир Яниса был именно таким: серым, неприглядным, скрывающим множество тайн в темных уголках, где поблескивала лишь серебристая паутина. Как только печь разгорелась ярким пламенем и стала единственным источником тепла и света, Янис уселся напротив Кадзуки, молча повернул к нему голову. — Протрезвел? — спросил он. — При виде тебя любой протрезвеет, — ответил Кадзуки, допив прохладную водицу. А Янис видел, что он врал, потому что кончики больших ушей все еще были красными, как и его щеки и шея. Взгляд у Кадзуки тоже был еще слегка мутный, и в целом вид потрепанный, даже немного забавный. Он опустил взгляд на запястья с потемневшими ожогами — средство Ладной Девы просто поразительно! Вновь вернулся к шее, на которой уже затянулся порез и стал розоватой линией, словно тонкая нить прилипла к его белой коже. — Ладно уж, — потянулся Янис и широким движением встал со скамьи. — Выбирай, где спать будешь: на печи или на полатях? Кадзуки медленно повернулся в сторону печи, рядом с которой расположились полати, устланные медвежьим мехом. — Без разницы, — сказал он, нахмурившись. Возникшее в избе тепло немного его разморило. — Тогда располагайся на печи. Тут и Яниса, видимо, уже ерофеич нагнал. Медленным взглядом он проследил за фигурой Кадзуки, который встал из-за стола, направился к печи. Зачем-то Янис протянул руку, и палец коснулся приятного рукава каригину. Камигакари остановился рядом. В стоящем неподалеку самоваре отразились их лица. Оба хотели что-то сказать, и первым сдался богатырь. — Завтра поезжайте с Иларией вперёд, а я догоню вас позже. — Завтра? Мы разве не решили остановиться на пару дней? — склонил голову на бок Кадзуки. — Ты же торопишься. Лучше отправляйтесь пораньше. Если хотел что-то купить, то можешь оставить мне список. Я куплю и догоню вас. В прищуре шимейских глаз сверкнуло недоверие. — У тебя в городе дела какие? — спросил он. — Есть одно. Я быстро управлюсь с ним. «Значит, и вправду, будет поручение князя выполнять». — Ясно. Янис надеялся, что Кадзуки сразу согласится, но, услышав такой быстрый ответ, немного разочаровался. Кадзуки прошел дальше, не заметил выскочившей из тени мыши, и, чуть не наступив на нее, споткнулся, задев плечом стоящую на полочке солонку. Соль с шелестом просыпалась на пол. — Прости, я сейчас же всё уберу, — засуетился Кадзуки, но Янис схватил его за плечо прежде, чем тот нагнулся к полу. — Не надо. Примета плохая. — Ты так уже говорил, когда мы призрачную деревню покидали. — В этот раз я не вру, — виновато поднял руки Янис. — Просыпанная на пол соль — к ссоре. — Мы с тобой и так каждый день грызёмся. Думаю, дело не в соли. Янис смерил Кадзуки молчаливым взглядом, еле сдержался от очередной язвительной фразы и тяжело вздохнул. — Не со мной, так с кем-нибудь еще поссоришься. Возьми щепотку, перекинь через правое плечо и плюнь вперед три раза. — Плевать в чужом доме то же самое, что и обнажить меч при хозяине. — Ты не в Хинодешиме. Плюй давай, — Янис схватился за щеки Кадзуки, пытаясь так отвернуть его лицо в сторону горстки соли. — Не буду, — стал отбиваться Кадзуки, но хватка у Яниса была слишком сильной, аж скулы начинали болеть. — За такое могут приговорить к сэппуку, между прочим! — Если не плюнешь, то навлечешь на нас бед похуже сэппуку. — Так это к бедам или к ссоре? Определись уже. — Ссора и есть беда, разницы не вижу. Делай, что говорю! В итоге, после еще пары минут странного копошения и невнятных возгласов, Кадзуки согласился выполнить требования Яниса. На щеках розовели следы от пальцев богатыря, который с грозным видом стоял за спиной. Камигакари сел перед солью, перекинул щепотку через правое плечо и с трудом заставил себя плюнуть три раза вперед. Янис же взял ушат с водой, смыл соль с пола и открыл настежь все окна, чтоб беду спровадить. Внезапно дверь в избу с грохотом отворилась. Возникший следом бойкий голос отозвался в головах парней глухой болью. — Янис! — молодая девчушка, одетая в яркий сарафан с звенящими на шее украшениями и ярким очелье, вбежала в комнату. За ней последовали еще две девицы, но одеты они были менее богато. — А вот и беда явилась, — выдохнул он. — Любава, — как-то слишком устало произнес Янис. — Я только вернулся. Не трогай меня, пожалуйста. Две девицы зашушукались у двери, а Любава подошла к Янису вплотную и взялась за его руку. Она была втрое меньше богатыря, из-за чего выглядела как мышь, которая пытается сдвинуть огромного медведя с места. На вид ей было не больше восемнадцати лет, и говор у неё был совершенно нескромный. Кадзуки она и вовсе проигнорировала, и на Яниса глядела так, будто он обязан откликаться на любой её зов. — Ты идёшь с нами! — приказным тоном сказала она, скользя по полу, пока пыталась утянуть за собой тушу, что ни на дюйм не сдвинулась с места. — Куда ты хочешь меня утащить? — Янис вытащил руку из тонких лапок Любавы, на что девочка громко затопала по полу. — Мы хотим сходить к ведьме Милане. Погадать собираемся. Ты что же, не слышал? Ко мне свататься едут! Вот хочу узнать, будет ли мне счастье с ним или нет. Не хочу, чтоб как у старшей сестры было. — А княже знает, что ты к ведьме собралась? Аль опять сбежала? — Ой, давай иди еще наябедничай моему папеньке! — насупилась Любава и замахнулась на Яниса так, будто её маленький кулак способен нанести ему хоть какой-то вред. — Мы быстро! Да и ты сам знаешь, Милана не примет нас без тебя. Она к тебе особенную страсть питает. — Не ко мне, а к любому юноше, — Янис поднял Любаву за плечи, отнес до двери к её подружкам и похлопал по светлой головке. — О! А я знаю. Возьмите с собой Кадзуки. Камигакари не сразу понял, что речь шла именно о нём. Янис так же, как и Любаву, с лёгкостью поднял Кадзуки за плечи и донёс до двери, поставив возле девиц, которые облепили его со всех сторон. — Вот вам диковинка заморская! Он еще и кашумаварим. Милане точно понравится, — радостно произнёс Янис, водрузив на плечи шимейца свои грубые руки и проблемы. — Ты что удумал, Янис? — прошипел парень, вцепившись в руку богатыря. В отличие от Любавы, из его хватки высвободиться было сложнее. Тот наклонился к его уху. По спине пробежал холодок то ли от завывающего позади ветра, то ли от еле различимого дыхания двоедушника. — Любава немного наглая и очень капризная, так что просто отделаться от неё не получится. Да и ты наверняка сам хотел бы утолить свое любопытство перед отъездом. Разве тебе не интересно, что могут наши ведьмы? Можешь поспрашивать у неё и о колдунах, и о том, как с ними бороться, раз ты их так сильно привлекаешь. — А ты сам в это время собрался спокойно себе отдыхать? — холодно ответил Кадзуки и слегка повернул голову, чтобы смерить довольное лицо Яниса пронзительным взглядом. — У меня есть другие дела. Янис выпрямился. Теперь же он смотрел на Кадзуки сверху вниз и немного удивился тому, как камигакари, будучи чуть пьяным, уставшим с дороги и с наверняка еще ноющими ранами, не терял своей внушительности. Его прямая осанка, непокорный взгляд и гордо вздернутый вверх подбородок так и сквозили изяществом, которому хотелось отдать своё почтение. Но Янис же вместо этого просто хлопнул его по плечу, как любого другого дружинника. — Любава — княжева дочь. Ещё и самая младшая и любимая, так что береги её. Коль с ней что случится — нас обоих четвертуют. Яниса позабавило то, как Кадзуки закатил глаза. Еще больше его рассмешило то, что камигакари всё же поплелся вслед за девицами, проверив, на месте ли танто и тэссэн. Как только дверь за ними закрылась, а в избе снова стало привычно тихо, Янис размял шею и руки и, дождавшись, пока те скроются в вечернем сумраке, вышел из избы в сторону кладбища.

***

— Любава! Ты что, совсем одурела?! — набросились на девочку подруги, стоило им преодолеть всего пару шагов. На Кадзуки они изредка с поглядывали с опаской. Смущались немного, да и его неприступная аура отталкивала еще совсем юных девиц. Его силуэт в белой каригину скользил вслед за ними призраком, отпугивающим любого хмельного мужика, который бы надумал подойти к блуждающим по ночному городу девочкам. — Сама ты дура! — выпалила Любава. — Ты зачем к двоедушнику пошла?! — подключилась вторая. — Вон, Илью, конюха вашего, лучше б позвала с собой! Он же тоже тот еще молодец! Милане бы понравился! — Видно, не часто ты к Милане ходишь, — покачала головой Любава. Бусины на её очелье тихо зазвенели. — Я скольких к ней ни приводила, только с Янисом она меня пускала! — Ишь чего. Ну да, ну да, чёрт черта видит издалека. Она сама с нежитью дружбу водит, вот Янис-то ей и нравится больше всех. Своего в нём видит! — Ой да будет тебе, — махнула Любава. — Чего ты так Яниса не взлюбила? Только потому, что он двоедушник? — А ты что, не слышала, какие слухи ходят? — девочка прижалась к Любаве сильнее, но ветер все равно донёс их перешептывания до Кадзуки. — Помнишь, пару месяцев назад на кладбище кто-то стал покойников пожирать? Столько могил перерыл! Никак не могли поймать. Думали, может, вурдалак какой. А как Янис город покинул, так эти зверства и прекратились. Поговаривают, его это рук дело. Видать, вторая душонка нечисти дала о себе знать. — Будете только слухами питаться — никогда такими красивыми, как я, не станете, — Любава оттолкнула от себя девочку и зашагала еще быстрее. — Вот посмотрим, что сегодня ночью будет! Думаешь, почему Янис с нами не пошел? Дела у него какие есть! На кладбище он пошел трупов есть, точно вам говорю! Три девицы быстрее засеменили в сторону стоящего у самой каменной стены домика ведьмы Миланы, а Кадзуки остановился, чтобы обернуться и попытаться различить вдали ауру Яниса. Вот только нежити было полно и в городе, так что его тонкая нить двоедушника давно затерялась в омуте горденольской нечисти. На подходе к ведьминому дому Кадзуки вытолкнули вперед. Любава постучала, и в дырчатой двери показался ярко-голубой глаз. — Видано ли дело девкам в такую пору снаружи-то шастать? — послышался глубокий женский голос за дверью. — Ну будет тебе, Миланушка, — залепетала Любава. — Погадать мы пришли. На суженых! — А Янис где? Слышала я, что он вернулся сегодня. Неужто не скучал по мне? — Мы кого интереснее привели. Смотри! Шимеец, да и не торговец, коих здесь полно, а какой-то там…— Любава уже и позабыла, как Янис его назвал. — Камигакари, — помог Кадзуки и приветственно склонил голову. — Меня зовут Кадзуки. Я камигакари из Хинодешимы. Сопровождаю дочь князя Святослава с её двумя спутницами. Послышался довольный вздох, а затем отворилась дверь и на крыльцо вывалились густые клубы серого дыма, среди которых показался изящный, обтянутый чёрным платьем силуэт молодой девушки с чёрными кудрявыми волосами, спадающими до самых ягодиц. В одной пухлой руке она держала кисэру, явно привезенную из Хинодешимы, а другой подпирала пышную грудь. Голубые глаза с интересом заскользили по Кадзуки, и Милана одобрительно закивала. — Ну коль погадать хотите, — протянула она, не прекращая глазеть на шимейца. — Ждите здесь, — она снова скрылась в избе, и вместо неё вышла чёрная кошка, тут же убежав в потёмки уснувшего города. За дверью, помимо копошения, шороха сушеной листвы и звона банок, послышались еле различимые стоны, а затем и приглушенный голос ведьмы: «Скоро вернусь, ягнёночек, подожди тут, да смотри не шевелись». В ответ послышалось мычание. Вскоре Милана вернулась с маленьким чугунным горшочком в руках, из которого торчали ветки вербены. Дым из её курительной трубки оставлял белёсый след, пока они шли по дорожке. Путь был недолгим, остановились на перекрёстке. Тут Кадзуки пробила небольшая дрожь. Как и в Хинодешиме, в Горденольском Царстве перекрёсток являлся местом наибольшего скопления нежити. Только Кадзуки ощущал тяжесть и кислый вкус металла в воздухе. Он кожей чувствовал всякую нежить, столпившуюся вокруг, и уже потянулся за тэссэном, когда Милана выудила из своего горшочка мешок соли и нарисовала вокруг них круг. — Ты куда нас привела? — закрутилась Любава. — Чего в избе своей не приняла? — Гости у меня там, — ответила ведьма и выпустила из-за алых губ кольцо дыма прямо девке в лицо. — Не гоже его выгонять ради вашей детской прихоти. Да и гадать на суженого и так можно. Высматривать будете. — Как это, «высматривать»? — А вот так, — Милана бросила что-то в котелок, нашептала ведьминские слова, помешала всё веточкой вербены, и оттуда сразу же повалил тёмно-синий туман. Стелился он по земле, затапливал весь перекрёсток, но дальше не уходил, крутился рядом. Пахло от него сиренью и крыжовником, а еще чем-то очень сладким, отчего подступала слюна и голова немного шла кругом. — Вперёд смотрите, — сказала она. — Вглядывайтесь в тьму, да так, чтобы тьма не завладела вами. Не смотрите слишком пристально, иначе поглотит она вас, и что бы вы там ни увидели, не выходите из круга, иначе станете супружницей нежити. Вот чего увидите, то и ждет вас. — Кадзуки опустил взгляд на костлявые руки, тянущиеся к ним из тени. Но стоило когтистым пальцам дотянуться до соляного круга, как они с шипением возвращались обратно в грязь и лужи. Захихикали девки, распустили косы и стали вперёд смотреть. Страшно им было, но очень уж хотелось узнать судьбу свою, вот и продолжали щуриться, разглядывая впереди суженого. Кадзуки тоже уставился вперёд, но только чтобы оценить ситуацию и, в случае чего, найти путь отступления. Мало ли, вдруг солевой круг окажется не таким уж и действенным. Туман перед ним вдруг рассеялся. Тьму прорезал яркий свет, и перекрёсток порос зеленью, чуть сгоревшей, как летом. Среди пожухлых кончиков возвышался серый камень, залитый полуденным солнцем. Было ярко, настолько, что слепило глаза, но Кадзуки продолжал глядеть на камень, и ему казалось, что он видит, как высыхают на его поверхности остатки прошедшего дождя. В воздухе пахло сыростью, оттого и верилось, что ранее здесь всё залило прохладной водицей. А потом за камнем заколыхалась трава — там кто-то был. Нечто направлялось в его сторону. Кадзуки вдруг охватило волнение, и он тряхнул головой, отвернулся в сторону, чтобы не видеть этого странного наваждения. Он нахмурился, заметил пристальный взгляд Миланы, что ехидно улыбалась у него за спиной, и снова выпрямился. Камня впереди больше не было, только чёрный перекрёсток да десяток рук, торчащих из-под земли. Тут и остальные девицы очнулись. Стали они наперебой Милане рассказывать, что видели, чтоб та пояснила им видения. Заварила Милана новое зелье в горшочке, дождалась, пока зелёный дым окутает их с ног до головы, и только потом вывела всех из солевого круга. Нечисть за их спинами бросилась в круг и разразилась истошными криками, как только поняла, что никого там больше нет. А густое зелёное облако далеко уже уплыло от перекрёстка. — Видела я, — с покрасневшими щеками, почти задыхаясь от возбуждения, начала Любава, как только они к дому ведьмы подошли. — Видела, как сапожки красные по снегу белому бегут. А сапожки-то эти с золотыми замочками были и звенели, как хрустальные! — А я, — подхватила вторая, — Топорик видела, он в осину влетел, ветку срубил, и ветка та новым деревцем стала. — А вот я собаку видела, рыжую, с коричневым пятном на морде. Стояла и смотрела на меня, язык высунув. — А ты что видел? — обратилась Милана к Кадзуки, пока девицы заплетали косы и продолжали делиться своими видениями. — Ничего, — моментально ответил камигакари. — Ну и правильно. На суженого же гадали. А у тебя-то он откуда? — спросила она так, но глаза её сверкнули ехидным любопытством. — Вот именно, откуда он у меня? — подхватил парень, а в мыслях был серый камень, слепящее солнце и чьё-то присутствие в сгоревшей траве.

***

— Откуда он у меня? — Светка тенью скользнула к воротам кладбища. Она пригнулась, чтоб никто не увидел её алого платочка на голове — другого в доме не нашлось. Лунный свет спрятался за облаками, так что пришлось пробираться на ощупь. Трудностей не возникало — она прекрасно знала, где могила бабки. — Совсем старуха совесть растеряла, забрала с собой в могилу такую ценную вещь, иди теперь, рой твердую землю под покровом ночи. — Причитала Света, на дрожащих ногах пробегая меж могил. Ей не было страшно. Дрожала от холода и кладбищенской мрачности, которая любого заставит вздрогнуть. Светка выбралась в такое время к покойникам ради золотой чашечки, с которой старуха, почившая пару месяцев назад, наказала её похоронить. А чашечка-то добротной была, вот Светка и нашла торговца, что готов был хорошую сумму за неё заплатить. На такие деньги и ткани новой можно купить, и продуктами запастись, и лекарств для младшего слабенького купить. Что старухе с этой чаши? Она ж в земле уже давно лежит, да душа её, учитывая скверность характера, наверняка в Нави постанывает. Светка уже почти добралась до могилы, как краем глаза уловила тень справа. Не надо было ей останавливаться, но голова сама обернулась в сторону, где возвышался небольшой холмик из земли, а рядом вырытая могила. Смачное чавканье пронеслось над могильными плитами, даже вороновы крылья не приглушили хруст костей. Девушка напряглась, прижала к сердцу аленький платочек и набрала в легкие побольше воздуха, чтобы задержать дыхание и слиться с мороком. Но как только она увидела рыжую голову, выглядывающую из вырытой могилы, а затем и окровавленное лицо с горящими малахитовыми глазами дьявола, она чуть не вскрикнула, но смогла подавить крик. Однако он все равно вырвался пронзительным эхом, пролетевшим меж корявыми ветвями деревьев, когда она увидела у демона в руке оторванную разлагающуюся ногу. Кровь стучала в ушах. Светка бежала так быстро, как могла, а из себя выдавливала лишь пару слов: — Янис! Это он! Это всё он! Загорелись окна в избах и теремах, как светлячки на тёмном поле. Проснулись жители на вой испуганной девушки, которая уже и позабыла о золотой чашечке своей бабки.