Под тенью вистерии

Утром, покинув терем, Кадзуки по колено погрузился в предрассветный густой туман. Кое-где уже кудахтали куры, петухи готовились горланить на всю деревню, коровы позвякивали колокольчиками. Было еще морозно, и с карминовых губ срывались легкие клубы пара. Кадзуки вышел из деревни в сторону березовой рощи и остановился, увидев, как недалеко темнеет женская фигура, размахивающая глефой. Это Илария уже проснулась и была в разгаре своих тренировок. Кадзуки остановился понаблюдать. Он был уверен, девушка точно богатырша, иначе откуда в ней столько силы и выносливости? А может, все женщины в Горденольском Царстве способны вытянуть двух мужчин с обрыва. Кто ж знает? Кадзуки старался скрыть свое присутствие, чтобы не мешать девушке. Он смотрел, как черная глефа разрезала туман, оставляя за собой серебряный месяц, как выпрямилась крепкая спина, обтянутая серой рубахой. В синеве раннего утра ее облик скользил по полю призраком, внушая страх и трепет. Было в Иларии что-то воинственное, холодное и притягивающее. Кадзуки хотелось коснуться ее руки, чтобы убедиться в своих догадках, а именно в том, что на ощупь она словно ледяная скульптура, но только намного прочнее, будто совершенно не полая внутри, не пустая. Более того, техника Иларии завораживала, откликаясь спазмами в мышцах Кадзуки. Сам он уже давно с мечом не тренировался. Мышцы еще все помнили, но вот реакция была уже не та, что раньше. А ему и не надо. Хватало тэссэна да танто за пазухой. В жизни никогда больше не притронется к катане, или, по крайней мере, до момента, когда рукоять не перестанет нагонять отвращение. В тумане блеснули два лунных камня, и Кадзуки дернулся, поняв, что его обнаружили. Быстренько развернулся и направился в берёзовую рощу. Он не стал уходить слишком далеко, остановился возле пенька и сел на него, скрестив под собой ноги. Снял накидку, верхнюю часть кимоно и нижнюю рубаху под ним, оставив покоиться на коленях. Оголив торс, Кадзуки сделал глубокий вдох и начал утреннюю тренировку. Было бы лучше, будь поблизости водопад. Удивительно, но бурный поток воды, бьющий с метровой высоты по голым плечам, успокаивал ауру, помогал концентрировать энергию для призыва ками. Впрочем, и в березовой роще было неплохо. Островки травы под оттаявшим слоем снега пришли в движение, ветер задул вихрем вокруг пня, и березы потянулись своими ветками к Кадзуки, образовав купол. Проклюнувшиеся сережки качались в такт ветру, роняя пыльцу на голые плечи камигакари. Чем дольше он медитировал, тем лучше ощущал на себе взгляды нечисти, собравшейся вокруг. Они больше не страшили, даже забавляли. Кадзуки еле сдерживался, чтобы не взглянуть на них одним глазом, но тогда прервется медитация и придется начинать все сначала. А пока энергия кружит в потоке крови, он продолжал погружать сознание в пучину единения с собственными душой, духом и телом. Когда Кадзуки закончил медитацию, в спину уже пекло утреннее солнце. Расправив плечи, он скинул с себя берёзовую пыльцу, и ветви вернулись на место, теряя сережки и листву. От кожи тянулся тонкими струйками в голубое небо пар, шея блестела от пота и покрывалась легчайшим инеем из-за резкого охлаждения. Он стал возвращаться в деревню, где уже давно пропели петухи, где с каждой избы тянулся бодрящий запах хлеба и парного молока с мёдом. На поле, где тренировалась Илария, уже паслись коровы, тонущие не в тумане, а в лучах теплого солнца, а сама девушка расчесывала гриву своего черного коня. Шумно было в деревне, радостно — все готовились к празднику. Напротив терема старосты было особенно оживленно. Дети носились в разные стороны, убегая от Яниса, которому завязали глаза лентой. Они хлопали в ладоши, подзывали его разными прозвищами и, когда он подбирался к ним, отбегали в другую сторону, громко смеясь. Кадзуки попытался тихо пробраться в терем, но один из мальчишек — тот, что вчера был с соплей в носу, которая все еще болталась, но уже из другой ноздри — подхватил его за руку и потянул в самую гущу событий, умоляя присоединиться. Янис в этот момент поймал девочку и, подняв ее на руки, снял с глаз повязку. — В жмурки когда-нибудь играл? — спросил он и как-то по-азартному улыбнулся. — В такие, как у вас — нет. Мне было чем заняться, кроме как бегать кругами с завязанными глазами. — Думаешь, это так легко? — Ты не спровоцируешь меня, — выдохнул Кадзуки и развернулся на пятках, но чуть не споткнулся о столпившихся детей, которые крепко обняли его за ноги. — Ну поиграй с нами! — просили они. — Поиграй же! Чего тебе, жалко что ли? Нет, Кадзуки вовсе не жалко. Ему просто неинтересно…хотя, на самом деле интересно, он просто не хочет поддаваться подначкам Яниса, потому что знает, что тот устроит из этого очередное соревнование. У него получилось совладать с оравой детишек и под их обиженный бубнеж пробраться к воротам терема. Только он успокоился, как вдруг заметил маленькую девочку, сидящую на скамье. Та тоскливо смотрела на резвящихся детей и крутила в руке потрепанную соломенную куклу. А когда девочка подняла свои большие голубые глаза и захлопала пшеничными ресницами, Кадзуки поджал губы и присел рядом. — Не играешь с ними? — спросил он, зная, что потом обязательно пожалеет об этом, но у него самого была младшая сестренка, которую он очень любил, поэтому сердце ёкнуло, увидев грусть в детских глазках. — Я не могу, — ответила девочка и вытянула вперед ноги. Оказалось, ниже колен ничего не было. — А хочешь? — Хочу, — кивнула девочка и крепко сжала куклу в руках. — Но родители заняты и никто не может со мной поиграть. — Позволишь мне? — Кадзуки протянул вперед руку, и девочка сначала чуть испугалась, а потом легонько вложила свою маленькую ручку в его ладонь. Заискрились голубые глаза, расплылись в улыбке тоненькие губы, когда Кадзуки усадил девочку себе на плечи. — А как тебя зовут? — вдруг опомнился он. — Соня. — Приятно познакомиться, Соня. А я — Кадзуки. — Я знаю, — снова захихикала девочка прелестным, чистым, детским смехом. — Все в деревне знают, как тебя зовут. Они подошли к бегающим детям, и те, увидев, что Соня может присоединиться к их игре, завопили еще радостнее. — Правила знаешь? — снова сняв с глаз повязку, спросил Янис, подойдя ближе. Он чуть вспотел, гоняясь за детьми, оттого кожа его, выглядывающая из-за расслабленных тесёмок рубахи, слегка поблескивала на солнце. — Я лишь выполняю роль ног. Для меня главное — убежать от тебя. — Беги-беги, подгрибовничек. Я все равно поймаю тебя, — хищный оскал разбудил в Кадзуки азарт. Если до этого он хотел просто покружить рядом, сильно не утруждаясь, то теперь намерен так измотать Яниса, что тот свалится на земь и еще долго будет лежать, переводя дыхание. Детишки снова разбежались в разные стороны. Начали кричать, подзывать Яниса, хлопать в ладоши. Соня тоже принялась весело смеяться и похлопывать ладошками. Янис кружился, махал руками, разгоняя детей, а потом резко развернулся в сторону Кадзуки и очень довольно улыбнулся. «Он же точно не видит ничего?». Причин для сомнений было много: Янис развел руки, присел немного, словно готовясь к прыжку, а затем кинулся в сторону Кадзуки, хотя Соня на его плечах молчала, лишь хихикала тихонько, но этот смех легко тонул в гомоне других детишек. Кадзуки удалось увернуться, но Янис тут же повернул голову в его сторону и снова попытался схватить его. Рукава каригину плавно скользнули меж грубых пальцев. Янис гонялся только за Кадзуки, который невесомыми шагами отбегал от одной изгороди к другой. Дети же сначала пытались вклиниться между ними, но потом застыли вокруг, с восторгом наблюдая. Соня перестала смеяться, крепко обняла Кадзуки за голову, затаив дыхание. А когда Янис снова попытался схватить Кадзуки, тот подставил ему ножку, и парень громко плюхнулся лицом в грязь, чем вызвал очередную волну смеха. Дети навалились на него, колотя маленькими кулачками, и стали обзывать обидными, по детским критериям, словечками. — Мы можем и дальше играть в жмурки, но разве тебе хочется тратить на это весь день? — спросил Кадзуки у Сони, отойдя подальше. — А можно поиграть в другое?! — девочка крепче обняла парня за голову. — Я хотела бы пойти на поле! Там сейчас девицы венки плетут! Кадзуки одобрительно кивнул и, довольный своей маленькой шалостью, отправился на поле, пока за спиной возмущался Янис, обмазанный грязью и детскими соплями. Все девицы деревни собрались на поляне в круг, заканчивая плести свои венки. Они уже были одеты в белые платья, расшитые красными узорами, а волосы их были распущены и золотистыми кудрями летали по ветру. Их голоса — яркие, мелодичные, соловьиные — напевали песнь, что волшебным образом грела душу даже такого странника, как Кадзуки. Увидев камигакари с Соней на плечах, девушки захохотали и, сияя лицами, потащили его в круг, усаживая на землю. На удивление трава вокруг блестела, а земля была теплой. Видимо, уже успела согреться за день. Они протянули Соне несколько цветков, и та, сидя у Кадзуки на коленях, стала плести венок. Кадзуки немного прикрыл глаза от слепящего солнца. Он ощутил некое подобие спокойствия, находясь на цветущем поле. Песни девушек были ему приятны, ветер был с ним ласков, а запах цветов и свежих пирожков, тянущийся с деревни, придавал невероятного уюта. Однако он все еще чувствовал присутствие нечисти где-то поблизости. Видимо, в Горденольском Царстве ее так же много, как и ёкаев в Хинодешиме. — А для чего вы плетете венки? — решил отвлечься Кадзуки и спросил у одной из девушек. — Так ведь Ляльник же сегодня, — бойко ответила краснощекая девица. — Мы сейчас венки сплетем, а потом подарим их Злате. Она у нас самая красивая в деревне, — она кивнула головой в сторону златокудрой девушки, и Кадзуки не мог не согласиться. Та, и вправду, была прекрасна. Юна, очаровательна и красива. Закончив с венками, все принялись складывать их на голову Злате, а вместе с тем дарить ей маленькие подарочки: кто зеркальце, кто гребешок, кто свистульку. А после, подхватив Кадзуки за руки, снова усадив на его плечи Соню, потащили его к яблоне, чтоб хороводы водить. Кружили они вокруг яблони и радовались так, что счастьем этим нельзя было не проникнуться. Голосили на всю округу, припевая: «Лелеяли — лялили— погожее времечко». А Соня смеялась все громче, улыбалась все шире и крепко-крепко обнимала Кадзуки за голову, хваталась за его торчащие уши. Чувствуя ее маленькие ручки, камигакари мягко улыбался. Он надеялся, что где-то там, в Хинодешиме, сейчас так же улыбается его сестренка.

***

К закату Кадзуки вернул Соню родителям. В благодарность она протянула ему венок из первоцветов, и камигакари позволил ей надеть его на себя. — Мне кажется, что ты здесь самый-самый красивый, — прошептала она ему на ухо и, смущенно прижавшись к отцовской груди, помахала маленькой ручкой. Папа с Соней отошли подальше к остальным жителям деревни, а мама осталась, чтобы лично сказать спасибо. — Давно она так не веселилась, — повернулась к нему девушка и низко поклонилась. — У нас не всегда есть время играть с ней, но она никогда не жалуется. — Соня прелестная девочка, — добавил Кадзуки без всякой лести. — Ох, спасибо вам, — смутилась девушка, а затем облегченно выдохнула и повернулась к горящим кострам на поле и к танцующим темным силуэтам людей. — Это очень хорошая деревня, — вдруг сказала она. — Раньше мы жили в другой. Нам пришлось бежать сюда, так как все считали Соню подкидышем или двоедушницей. Но я-то знала, что это не так. Просто девочка родилась без ног. А в этой деревне нас тепло приняли, помогли освоиться. Даже дети не избегают Соню, пытаются играть с ней, но они ведь активные, им хочется побегать, попрыгать, потанцевать. Благодаря вам моя дочь сегодня смогла от души повеселиться. И снова поблагодарив, девушка присоединилась к празднеству, а Кадзуки пару секунд стоял на месте, прежде чем развернуться и уйти в берёзовую рощу. Он немного вымотался за день. Хотелось побыть одному, хотя бы не в окружении людей. Полностью в одиночестве остаться не получилось — нечисть все равно кружила где-то рядом, но хотя бы не лезла к нему. Ветер доносил переливы празднества, подзывая присоединиться, но он упрямо сидел на пне, вглядываясь в сероватый сумрак перед ним, пока ушей не достиг голос Яниса. Тот, кажется, искал Иларию, но кричал так громко, будто бы она сквозь землю провалилась. Судя по последующему смеху, он ее нашел. Кадзуки расслабился. Он боялся, что богатырь нарушит его покой, но тот, к счастью, даже не был заинтересован его поиском. Кадзуки продолжил глядеть вперед, на голые березы, на их темные полоски, которые были плавными, как почерк Яниса. Он вздрогнул от собственных воспоминаний, устало потер переносицу. Неудивительно, ведь, когда находишься рядом с человеком, неизбежно вспомнишь все, что когда-либо вас связывало. Даже если прошло уже десять лет. Воспоминания об их переписке вспыхнули еще ярче, когда в нос ударил запах берёзы. От писем Яниса всегда так пахло, а иногда и кедром. А бывали случаи, когда в перевязку попадал лист какого-нибудь дерева, и Кадзуки относил их к своему учителю, спрашивая, что же это за лист такой. После засушивал, использовал в качестве закладки и расстраивался, когда ветер уносил его далеко за пределы поместья. Началось все сразу после возвращения Кадзуки и отца с Хрустального клина. За спасение сына Като-но Сэдео подарил Янису шёлк, но Кадзуки все равно хотелось отблагодарить его лично. Поэтому он отправился к лучшему кузнецу в провинции и попросил его выковать легкий, но острый меч, и показал ему зарисовки горденольских мечей, которые сделал во время похода. Кузнец с радостью согласился, ведь тогда мало что было известно о соседнем Царстве, а об оружии и кузнечном мастерстве тем более. Через месяц меч был готов. Отыскав самого быстрого гонца, Кадзуки отправил подарок вместе с письмом, в котором написал: «Когда отец предложил тебе шёлк, ты принял его без возражений, хотя он явно тебе не нужен. Никакие шелка и драгоценности не смогут погасить мой долг перед тобой, только равноценное спасение в ответ. Однако, учитывая твою бестолковость, ты попадешь в опасность раньше, чем я смогу повторно отправиться в Горденольское Царство. Так пусть этот меч послужит тебе верой и правдой и спасет твою жизнь не один, а тысячу раз». С чистой душой он отправил гонца в Викроянск, где правил князь Святослав. На этом и должно было закончиться их какое-либо общение, но, спустя некоторое время, гонец вернулся с ответным письмом. Кадзуки ожидал увидеть короткую благодарность, но вместо этого он полвечера читал несколько страниц о том, как Янис уже успел использовать меч в деле: отрубил голову кикиморе, поселившейся в соседнем доме. А затем было еще несколько страниц о том, что чувствуется другая ковка, да и металл другой, и рукоять из неизвестной ему кожи. Непривычно, но «вполне себе неплохо. Раз дело спорится, то и жаловаться не буду!». Закончил свое письмо Янис так: «…Меч хорош, спору нет. Спасет ли он меня тысячу раз или всего десять — пока не знаю, ведь я каждый день сталкиваюсь с опасностями. Вчера с кикиморой боролся полночи, сегодня на рассвете стаю волков от городских стен отогнал. Завтра буду сопровождать купца через темный лес. Так что лезвие уж точно не затупится! Ну а если случится такое, что не выдержит меч моей силушки и сломается до тысячного боя, могу ли я потребовать новый?» — Кто заканчивает письмо вопросом? — нахмурился Кадзуки, перечитывая последние строчки, сидя у открытых сёдзи в своей комнате. — Не могу же я оставить его без ответа. Неприлично, я ведь сын даймё, — поджал он губы и под тусклый свет бумажного фонаря растер тушь кистью, приготовившись писать ответ. Из-за того, что Янис красочно и в деталях описал воинские похождения, Кадзуки тоже захотел рассказать о своих, чтоб не остаться в дураках. Он не сражался так часто, как Янис, но у него были и свои маленькие победы. Так он поведал о достижении нового уровня во владении мечом; о том, что сыграл недавно на биве дуэтом с известным музыкантом в их провинции, и о том, что через неделю отправится с отцом к строящемуся порту. Так и началась их переписка, насквозь пронизанная соперничеством. В основном они обменивались своими достижениями, пытаясь доказать, кто из них лучше. Но однажды Янис использовал неизвестный Кадзуки термин, и тот, будучи любопытным ребенком, спросил его значение. С тех пор они стали делиться толикой информацией об их культурах и странах, постепенно смещая соперничество на второй план. Однажды Кадзуки забрел в книжную лавку. Он заметил на верхней полке неизвестный ему корешок и, когда потянулся за ним, случайно уронил другую, тоненькую книжку, обложка которой была очень потрепанной. Открыв упавшую книгу, Кадзуки вскинул бровями, ведь она оказалась сборником сюнга. Более того, на всех иллюстрациях присутствовали только мужчины в разных позах, и Кадзуки вдруг вспомнил о том, что говорил ему однажды Янис: «Мужчины могут предаваться любви друг с другом». Взяв книгу, он подошел к владельцу лавки, и, когда показал её, тот побледнел, а со лба покатились капельки пота. — Не знаю, откуда это здесь, молодой господин! — вскрикнул торговец. — Правда не знаете? — спросил Кадзуки, хотя он даже не открыл книгу, а торговец уже понял, что внутри. — Правда-правда! Среди моего товара такого точно нет! Наверное, кто подбросил. — Тогда я заберу и распоряжусь, чтобы ее отправили в публичный дом, — сказал так Кадзуки, но на самом деле припрятал в рукаве и листал ее тогда всю ночь под светом бумажного фонаря, изучая всевозможные гравюры. А потом написал Янису письмо: «…Это то, о чем ты мне говорил? Насколько реалистичны данные гравюры, или же они — лишь плот человеческого воображения, и физически это невозможно?» Письмо было отправлено вместе с книгой. Отчего-то Кадзуки верил, что Янис в этом более сведущ, чем он. В ответ Янис прислал несколько более толстых книг и записку, в которой сначала хорошенько пристыдил Кадзуки: «Разве подобает сыну даймё разглядывать такое? Значит, этим ты занимаешься между своими занятиями, тренировками и игрой на биве? Весьма неплохое времяпрепровождение! — и после еще нескольких страниц насмешки он добавил: — Вот тебе что получше. Хотя ваши гравюры тоже весьма интересны». Кадзуки злился, но все равно приоткрыл книги, присланные Янисом, и долго изучал их. Сначала его больше привлекла техника иллюстраций, ведь она кардинально отличалась от гравюр Хинодешимы: работа со светом, тенью и цветом, детали, подчеркивающие быт и статус изображенных, — все это было жутко интересным. Только потом Кадзуки обратил внимание на саму суть гравюр. Он не считал это чем-то отвратительным, ведь смотрел на все с точки зрения любопытства. Два сплетенных меж собой мужских тела не вызывали в нем ни вожделения, ни пренебрежения. Всё, что ему было интересно, это насколько возможны все эти ухищрения? Можно подумать, что именно тогда он и признал себя мужеложцем. Хотя на самом деле это случилось чуть позже (но об этом в другой главе). Их с Янисом общение длилось два года, пока по достижении шестнадцати лет Кадзуки не узнал, что является камигакари. Он был ужасно расстроен и ошарашен. Настолько, что сразу же стал писать письмо Янису, хотя последнее было отправлено всего пару недель назад. Началось все информативно, а к середине Кадзуки гневно размахивал кистью, выливая в слова свое раздражение и негодование. Ведь всю свою жизнь он думал, что станет следующим даймё. С самого рождения его готовили именно к этому. Даже при том, что сам он не горел желанием идти по стопам отца и иногда вел себя непокорно, он все же выполнял указания и учился, потому что своих идей на будущее у него не было. Но вот камигакари он точно быть не планировал. Зато Като-но Сэдео, узнав об этом, полюбил Кадзуки сильнее. Потому что увидел в непокорном сыне возможности расширения своей власти. Дело в том, что, хотя формально главой Хинодешимы был император и его слово было решающим, настоящая власть была сосредоточена в трех палатах: Ятанокан, Ясаканинокан и Кусанагинокан. В правлении сидели не люди, а камигакари, ставшие синтаем. Палата Ятанокан была под покровительством Хачиман-ками (бога войны), Ясаканинокан — Амэ-но-Удзумэ-ками (богини счастья, радости и танцев), а Кусанагинокан — Сусаноо-ками (бога ветра). Став синтаем, камигакари наделялся бессмертием до тех пор, пока божество не решит покинуть его, чтобы найти себе новый сосуд. Поэтому некоторые камигакари могли править палатой в течение многих лет. Однако совсем недавно произошли изменения в правлениях палат богини Удзумэ и бога Сусаноо, так как они избрали себе новых камигакари. А вот бог Хачиман держал при себе своего синтая целых двести тридцать лет, пока не решил оставить его, но новый сосуд пока так и не нашел. К моменту, когда Кадзуки узнал о своих способностях камигакари, Хачиман не имел сосуда уже десять лет. По правилам палатой все еще правил последний избранный клан, но это до тех пор, пока Хачиман не найдет себе новый синтай. Като-но Сэдео начал грезить о том, что именно его сын Кадзуки будет избран следующим синтаем Хачимана, а для этого необходимо было соблюдать множество правил, чтобы соответствовать требованиям бога войны, из-за чего давление на старшего сына возросло в сто раз. Поэтому Кадзуки был зол и раздражен. Всё своё недовольство он выплеснул в письме, которое вышло более чем на пятнадцать страниц, а в конце, отложив кисть, у которой сбились все волосинки, еще раз глянул на свои гневные буквы и сжег письмо. Ему показалось, что не стоит говорить о столь личном человеку, с которым знаком всего два года. К тому же боялся, что Янис посчитает это проявлением слабости. Несколько дней он думал, о чем бы написать Янису, да и как рассказать ему о своем статусе камигакари. Каждый раз, как он брал в руки кисть и растирал тушь, на него снова накатывала волна возмущения и все заканчивалось сожженой бумагой темной ночью. За это время он стал жить в храме, где жрецы начали обучать его призыву ками. Вместе с этим он учился игре не только на биве, но и на других инструментах, ведь важно знать хотя бы основы. Приходилось также тренироваться с мечом, веером и луком, медитировать, слагать стихи и изучать углубленную историю божеств. Иными словами, началась десятилетняя упорная подготовка Кадзуки на роль синтая. А вскоре пришло новое письмо от Яниса. Кадзуки тогда устал настолько, что не смог зажечь фонарь, но, к счастью, луна в ту ночь была яркая, так что он перекатился поближе к открытым сёдзи и подставил бумагу под свет луны. В нос ударил свежий запах клёна и хвои. Казалось, только это еще напоминало ему о беззаботных днях. Вот только что-то в письме было не так. Звучало оно как-то обрывочно, и Кадзуки заметил, что не хватает нескольких страниц. Точно не хватало первой, потому что Янис всегда начинал со слов «Неплохо, подгрибовчничек, а вот у меня…». Тогда он понял, что письма проверяются. То ли отцом, то ли жрецами, то ли всеми сразу. К счастью, Янис не писал ничего провокационного, снова хвастался своими походами. А закончил он так: «…Завтра воевода берет меня с собой. Против Горыныча пойдем. Не знаю, как долго меня не будет, но ты пиши. Письмо вели передать моему другу Алёше. Я прочту его, как вернусь, и обязательно расскажу тебе о том, как срубил змеюге все восемь голов!». — Ты еще даже не нашел его, а уже хвастаешься, — усмехнулся Кадзуки и крепко сжал письмо. Ноги гудели после долгого хождения по острым камням, так что он дополз до письменного столика на четвереньках и, все еще не зажигая фонарь, растер тушь кистью. Придерживая рукав, он вознес кисточку над рисовой бумагой. Снаружи с ветки вишни глухо упал снег, чернила кляксами упали на бумагу. В голову совершенно ничего не лезло. Он очень хотел рассказать Янису, как ему тяжело. Как хочется просто сесть под тенью вистерии, прислушаться к мирно текущей речке вдали да поднести к губам чашку с горячим чаем. Ему не нравится начинать свой день с медитации под стремительно летящим вниз потоком водопада; не нравится, когда его бьют по рукам и ногам плетью за неправильно использованное слово в стихотворении; не нравится терпеть боль от горящих или острых камней под ногами; не нравится, что его заперли на сутки в комнате, полной голодных ёкаев, чтобы он тренировал свою духовную силу, иначе они с легкостью высосут ее из него. И еще много чего, через что ему приходилось проходить, чтобы стать тем, кем он быть не хотел. Обо всем этом хотелось рассказать, но он не мог. Во-первых, потому что и это письмо, наверняка, будет передано отцу. Во-вторых, потому что считал это признаком слабости. А вот слабым перед Янисом казаться совсем не хотелось. Но Кадзуки написал. Всю ночь отдал на то, чтобы составить длинное письмо, полное его злости и обиды на отца, на судьбу и на себя. Последнего он корил за нежелание быть камигакари, ведь есть те, кто, напротив, мечтает об этом. А в конце Кадзуки пожелал удачи и сказал, что будет молиться богам о сохранности парня, даже если боги не ответят на молитвы. Кадзуки нашел другого гонца, заплатил ему вдвое больше предыдущему, в надежде, что тот сразу отправится в Горденольское Царство, но в этот же день Кадзуки вызвал отец. Сэдео был вне себя от злости. — Что за чушь ты пишешь! — кричал он в своих покоях. — Да еще и обычному военному чужеземцу! Ты теперь камигакари! Веди себя достойно! Не хочешь быть синтаем?! Ты хоть понимаешь, что, получив покровительство ками, ты получишь бессмертие, силу, власть! — Я никогда к этому не стремился, — глядя в пол, осмелился ответить Кадзуки. Сэдео, до этого считавший, что сын наконец стал разумнее и перестал огрызаться, разозлился еще сильнее, заметив, как тот скрипнул зубами. Он разорвал письмо, сжег его, а пепел рассыпал над опущенной вниз головой Кадзуки. Затем сел напротив и зашуршал единственной оставшейся страницей, на которой было написано: «…Я желаю тебе удачи в битве с Горынычем. Пусть мой меч и в этот раз спасет тебе жизнь. Я буду молиться богам за твою сохранность». — Собирался молиться за чужеземца? Наши боги благоволят только нам. У него имеются свои, — процедил сквозь зубы Сэдео и бросил на пол лист. Кадзуки потянул к нему руки. Как только ладонь оказалась над листом бумаги, Сэдео вынул кинжал и проткнул руку сына вместе с последней страницей письма. Кадзуки дернулся, прикусил губу, но не пискнул. Черные слова стали тонуть в кровавом пятне, а у уха послышался сквозящий холодом голос даймё. — На твоих плечах больше ответственности, чем ты можешь себе представить. Будешь так пренебрегать ею, умрут все, кто тебе дорог. Ты не выбирал рождаться сыном даймё и камигакари, но судьба решила всё за тебя. Так не противься ей, иначе долго будешь оплакивать последствия своего упрямства. Он с противным хлюпаньем выдернул кинжал, подхватил сына под мышку и вывел из комнаты. Слуги в страхе опускали головы, с ужасом замечая капли крови, возникающие следом за Кадзуки, чьё сдержанное лицо прикрывали черные волосы. Сэдео вывел его на террасу, откуда открывался вид на их земли: богатые рисовые поля, строящийся порт, покоренные горы и равнины, что были очищены от беснующихся демонов. Его твердая, прошедшая множество битв, рука легла на плечо еще худого Кадзуки. — Великие люди становятся таковыми не по собственной прихоти. Они выбраны богами и должны соответствовать своему статусу. Каждому из нас отведено свое место в мире. Ты же удостоился чести стать камигакари. А вместе с темеще и являешься наследником такого именитого клана, как Като. Ты же умен, так почему все еще не можешь понять, насколько возростет богатство наших земель, когда ты станешь синтаем Хачимана? Кадзуки долго смотрел на тонущие в вечернем сумраке земли, что лишь немного трогали его сердце — не больше, чем сердце какого-нибудь крестьянина. Он не чувствовал ответственности или восторга от проделанной работы, потому что сам не приложил никаких усилий. Но когда его взгляд опустился ниже и он увидел в саду их поместья мать, держащую на руках младшую сестру, и брата, бросающего камушки в пруд с рыбками кои, он вдруг осознал ответственность, свалившуюся на его плечи. Желания стать великим камигакари в нём так и не появилось, но вот рвение защитить близких ему людей и коллективизм, присущий всем шимейцам, помог ему в будущем справляться с трудностями — это не значит, что через всё он шёл с гордо поднятой головой. Просто падение не казалось ему таким сокрушительным. — Что, если меня выберет не Хачиман? — спросил Кадзуки, прикусив щеку из-за разливающейся по запястью боли. Сэдео не ответил. Он прикрыл глаза, развернулся и ушел. Только шелест его кимоно да тяжелый вздох остались миражом витать в воздухе, густо насыщенном цветущими в саду вистериями. Прошли месяцы. Кадзуки был настолько занят обучением, что иногда забывал о неоконченной переписке с Янисом, но в тот единственный момент, когда сознание оказывалось на грани сна и реальности, он вспоминал о друге, думая, справился ли тот с Горынычем, помог ли ему подаренный меч? Он не получал никаких известий и не знал, было ли это потому, что отец сжигал все письма Яниса, или потому, что тот проиграл Горынычу. Кадзуки пытался отправить гонца, чтобы узнать, вернулся ли Янис, но все отказывались, боясь гнева даймё. Так их переписка закончилась неотправленным окровавленным листом, зарытым вместе с остальными письмами под деревом в саду оммёдзи Гото-но Хиромицу.

***

Деревня уже погружалась в сон, на поле тлели костры, девичий смех все еще кружил над крышами. Кадзуки тихо вернулся в терем и наткнулся на Яниса, сидящего в темноте на скамье. Рядом лежали его мечи, среди которых не было того, что был подарен Кадзуки. Камигакари забрался на печь, но продолжал сидеть, глядя куда-то в пол. — Милый венок, — первым заговорил Янис. — Соня сплела его для меня, — Кадзуки снял венок с головы, покрутил его в руках, притронулся к лепесткам первоцветов и нахмурился. — Какой сейчас месяц? — спросил он. — Протальник, — ответил Янис. В Горденольском Царстве и Хинодешиме по-разному называли месяцы, поэтому Кадзуки понадобилась пара минут, чтобы вспомнить их правильное название. — Протальник, значит, — сказал он. — Разве первоцветы появляются не в Цветень? Лицо Яниса еле заметно напряглось. Он явно что-то знал и намеренно скрывал это. Воздух чуть сгустился, а молчание забиралось под полы одежды, скользя по ногам. Внезапно вся комната окрасилась в ярко-оранжевый цвет. За окном вспыхнула огнем изба, послышался табун лошадей, свист от стрел и треск горящих брёвен. А затем по всей деревне пронесся пронзительный крик. Янис схватил мечи. Он уже был облачен в кольчугу, словно этого и ждал. Выбежал из избы. Кадзуки за ним, снимая с пояса кагура судзу. Деревня была в огне, а в стороне ворот чернело пятно, что с каждой секундой становилось больше и больше. У плеча Кадзуки пролетела огненная стрела. Впереди заржал конь, а восседающий на нем наездник поднял в воздух меч. От них веяло холодом и смертью.