Месяц перед Хэллоуином

Я стою перед зеркалом и задумчиво осматриваю себя. В комнате царит полутьма, лишь слегка разгоняемая светом канделябров, стоящих у самого зеркала. Больше света мне и не нужно. Я отлично вижу в темноте, слышу в шуме и живу в смерти. У меня много имен, сменявшихся за всю мою жизнь беспрестанно. Сейчас меня зовут Магнусоном, но я не считаю это имя своим. Я уже давно не считаю, что у меня вообще есть имя. То, которое мне дали семь веков назад в Ночь Зеленой Луны, еще теплилось где-то внутри меня, но уже было слишком глубоко похоронено под чужими фальшивыми именами. Что поделать, таковы издержки любого бессмертия. Говорят, существует бессмертные люди, которым вечная жизнь была дарована существами много выше них и выше нас. Говорят, кошки перерождаются девять раз, не оставляя свою старую память. Говорят, где-то среди человеческой толпы живут старые дряхлые боги, которых все еще почему-то хранит мироздание. Не знаю, какие из этих слухов верны, какие преувеличены, а какие—чистая выдумка. Мне достаточно просто верить, что тяжкий груз на моей душе разделяют со мной не только мои немногочисленные собратья мрака. Это успокаивает и даже как-то воодушевляет. Я—небольшое исключение из еще большего круга исключений. Подобные мне подразделяются на три типа: обращенные, проклятые и рожденные. К собственному и окружающему удивлению я отношусь к самому редкому, третьему типу—я природный, кровнорожденный вампир. Моему отцу было четыреста семьдесят два года, когда моя мать обнаружила беременность. Как и любая другая, ее беременность стала неожиданностью и приятным сюрпризом для всего клана. Я появился на свет за два дня до Ночи Зеленой Луны, мистического и важнейшего празднества вампиров всего мира, и потому имя мне даровали именно в тот день. Насколько мне известно, ни до, ни после моего рождения больше семнадцати лет не было ни одного кровнорожденного вампира не только на Континенте, но и во всем прочем мире. Рождения детей для наших—очень редкое и потому важное событие. На данный момент во всем мире не насчитается и двух сотен так называемых "чистых" вампиров. Нас в целом очень и очень мало. Проводившаяся в Медивелле Великая охота на нечисть значительно уменьшила количество тогдашних вурдалаков, и это весьма плачевно сказалось на сегодняшней нашей популяции. Дело в том, что вопреки распространенному мифу, который, кстати, мы сами в свое время и запитали, далеко не все из нас способы создавать себе подобных с помощью укусов. Это возможно лишь для истинных алеф и их потомков, и то только в определенные дни года. Ночь Зеленой Луны важна именно тем, что на те несколько часов, пока луна висит на небе, алефы обретают наибольшую силу и способны обращать значительно больше людей, чем в любой иной день аннума. Алеф в кланах всего по одному-двое, а во всем мире их наберется еще меньше, чем кровнорожденных вампиров. Созданий сто-сто двадцать максимум. Прóклятых нетопырей меньше, чем обращенных, и они в большинстве своем уже доживают свою часть бессмертия. Проклятья для оживления недавних мертвецов и превращения их в нам подобных были актуальны только до моего столетия. Затем умелых колдунов поубавилось, заклинания и манускрипты с рецептами зелий затерялись во времени, и на данный момент практически ни одно из создаваемых проклятий не оказывается достаточно сильным и верным, чтобы сработать. Последнего живого мертвеца в наших рядах приняли в одном из североконтинентальных кланов декад этак двенадцать назад. Я скольжу взглядом ярко-зеленых глаз по своему отражению. Все мое тело покрыто искусными татуировками, стирающимися от века к веку. По моим ключицам вьются сплетенные воедино слова и цифры, повествующие о количестве членов и составе нашего рода. Я каждый день смотрю на эти шрамы, заполненные черной тушью, и напоминаю себе, что я—один из ста семидесяти двух кровнорожденных вампиров, обязанный почитать и подчиняться каждому из сотни с небольшим алеф. По моему телу сбегают резные строки, рассказывающие мою историю. Если бы я был так глуп, чтобы пойти воевать на последнюю войну и попасться в плен, меня достаточно было бы просто лишить одежды, чтобы узнать все то обо мне, что я хотел запомнить из своей семивековой жизни. Я превратил свое тело в холст, на котором записана моя история. И то, что порой стирается из нее, я восстанавливаю не всегда. Мое тело расписано словами, как Сикстинская капелла—творениями Буонаротти. Кроме букв и цифр его обвивают изящные цветы и прописанные с невероятной аккуратностью раны. Зачем я набивал себе несуществующие ранения? Затем, чтобы напомнить себе, как мало общего у нас с людьми. Самая большая беда вампира—слишком привязаться к смертному. Люди живут слишком мало, они подверженны болезням и травмам, еще сильнее сокращающим их жизни. Не успеешь полюбить смертного, как он тут же оправдает свое название—погибнет, и неважно, случайно или специально, рано или оправданно временем. На моем жизненном пути было сорок три подобные беды; к счастью, около двух веков назад я все же научился не привыкать сильно к людям. Но в честь каждого из тех сорока трех я наколол себе тату, чтобы ни в коем случае не забыть об этой опасности снова. Большинство стали рытвинами оспин на боку, красиво расположившимися подобно созвездию, но шестеро удостоились отдельных местоположений и более детальной проработки. Например, один старый друг, при нашей первой встрече ударивший меня ножом в живот, остался зашитым шрамом ровно на месте удара. Я чуть улыбнулся своему отражению и отвел взгляд. Вспомнилось выражение изумления на лице моего друга, когда я у него на глазах вытащил нож, стряхнув с лезвия несколько капель черной ликвиды, и протянул его ему назад, не дожидаясь, пока рана стремительно затянется вновь. Еще одна особенность моих собратьев—мы не имеем собственной крови, привычной человеческому пониманию. Людская сангвинум необходима нам не для питания, как принято считать среди них, а для поддержания концентрации собственной организменной внутренней среды. Если у насекомых роль крови исполняет лимфа, то у нас эту же роль играет ликвида, так же, как и лимфа и слюна, преобразовывающаяся из обычной крови. Я не слишком силен в химии, чтобы рассуждать об этом, но в общих чертах это выглядит так: отнимая у людей их сангвинум, мы через некоторое время получаем свою ликвиду, и чем больше крови мы возьмем, тем больше свежей ликвиды получим, и тем дольше ее не придется обновлять. Это похоже на заправку машины. Как ни странно, люди всегда нас боялись. Да, нас нельзя серьезно ранить, да, мы практически бессмертны и обладаем куда большими знаниями и могуществом, чем люди, и да, алефы устраивают нападения на людей, чтобы увеличить нашу популяцию. Но ведь нам от людей требуется так мало: пара литров крови раз в десятилетие, изредка—новые вампиры, да спокойствие, молчаливое позволение мирно сосуществовать с ними в одном мире. Во истину, больше всего на свете пугает неизвестность. Это слово вытатуировано у меня на самом почетном месте—на груди, прямо напротив сердца, окруженное пятью витыми цветками. Вместе с "неизвестностью" там же находятся два других слова—"потеря" и "время". Три важнейших слова в моей бессмертной жизни. Люди, по сути, боятся только потерь. Чаще всего—потери жизни, своей или же кого-то из близких. Чуть реже—потери контроля, привычного положения дел, может быть, чего-то физического. К примеру, если человек боится насекомых, он боится того, что они могут достать его везде, пробраться, допустим, через уши внутрь тела и начать равномерно уничтожать его изнутри. То есть, он все так же боится потери—потери слуха, контроля над телом и, опять же, жизни. Люди вообще так сильно заботятся о своей жизни, что это даже выглядит несколько комично. Они развивают медицину, стараются создавать наиболее удобные условия для жизни, избегают опасных ситуаций как только могут—и все для того, чтобы как можно сильнее продлить свою небольшую жизнь. Глупцы. Если бы они понимали, что такое истинное бессмертие, они бы никак не стремились к нему. Бессмертие—это необратимые изменения в организме, вечная скука и оцепенение, охлаждение всех эмоций, закрытость и скрытность во всем. Это невозможность чувствовать боль от любого оружия, это необходимость избегать определенных вещей и событий, это полное пустое одиночество. Бессмертие—это отсутствие мечтаний и долгосрочных планов, приверженностей и пассий. Это всеобъемлющее, полное безразличие ко всему, которое необходимо игнорировать и скрывать. Те немногие смертные, чьи имена и истории остались ненастоящими шрамами на моем теле, никак не могли понять этого. Они были уверены, что я счастлив. Я только и слышал, что "Михаэль, как же я рад, что тебе так повезло в жизни!", "Прошу, сделай и меня вампиршей, Олаф!" и "Бессмертие не может быть во вред, Хуан, я не верю ни во что из того, что ты мне пытаешься утверждать". Я вспоминаю вкус крови той, что называла меня Олафом. Я так и не смог ее убедить в существовании алефов и гимелей, к которым относился я. Она добровольно позволила мне восстановиться—вот только не учла своего малокровия и не успела вовремя остановить меня. Бедная девочка. Ее кровь на вкус была как яблоки в меду. Не знаю, как это объяснить, но всякая кровь на вкус отличается. Для меня, кровнорожденного, это не так уж и важно, в то время как капризные проклятые всегда тщательно выбирают, прежде чем вкусить сангвинума. Конечно, мы насыщаемся и обычной едой, но даже самые вкусные по человеческим меркам шедевры кулинарии не приносят нам такого удовольствия, как хорошо выбранная кровь. Те мои собратья, кто хорошо разбирается в химии организма, секретах желез и нейромедиаторах, связывают изменения вкуса с выбросами в кровь определенных веществ… Но я не так углублен в эту тему, и потому предпочитаю более просто объяснение: на вкус влияют в первую очередь эмоции. Эмоции… На моем расписанном теле нашлось место и для этих слов. Полуобернувшись, чтобы видеть спину, я вчитываюсь в слова, которые и без того идеально помню. 1805—Лоуренс, сожаление. 1772—Кассандра, надежда. 1666—Мэри, Роберт и малышка Кэтти, глубокое отчаяние. Годы и имена погибших смертных, к которым я привязался, и то, что я чувствовал долгое время после их смертей. Люди боятся потерь, приносимых временем и неизвестностью. У вампиров же куда больше в запасе и времени, и неопределённости, а значит, и потерь. Три золотых правила, три обязательных "не", которым тоже нашлось место у меня на спине, на самых лопатках: не привязывайся сильно, не жди чуда и не сожалей о потерянном. Если бы люди умели следовать всем трем, мир был бы куда более приятным местом. Но пока что этому не могут полностью научиться даже бессмертные вампиры. Я вздыхаю, совсем отворачиваюсь от зеркала и накидываю на тело халат. Быстрым неуловимым движением разворачиваюсь обратно, взметнув полы одежд, и порыв ветра гасит свечи в канделябрах. В наступившей темноте мои глаза вспыхивают ярким зеленым светом, который я даже не думаю притушить. Глядя на себя уже в одежде, в полной темноте приближаюсь к зеркалящей поверхности и, коснувшись ее рукой, закрываю глаза. Все вокруг плывет, как всегда перед перемещением, и я ловлю себя на последней мысли перед тем, как исчезнуть из комнаты. "Люди все же такие странные."