Это вьюга

Это вьюга, вьюга А в офисе не покуришь Голова седеет, пока достаёшь зажигалку Позвони, позвони И скажи, что любишь А то мне себя жалко Элли на маковом поле

Сигарета выскользнула из пальцев, срываясь в снег, и Дик ругнулся сквозь зубы, нагибаясь, неловко ухватывая, отправляя в урну. Кончики пальцев немели — он потёр ладони друг об друга, поднёс ко рту, выдохнул на них белое облачко, тут же сметённое ветром. Снега навалило уже по щиколотку — смешно, учитывая, что с утра о нём и не думалось: лужи схватились инеем, но было солнечно, и казалось, что к середине дня потеплеет. Дик шёл к метро обычной дорогой, через парк, шурша палой листвой, и, несмотря на бессонную ночь, чувствовал себя почти бодрым, вчерашняя хандра исчезла без следа. Казалось. Она и раньше шутила с ним такие шутки: уходила на пару часов, а то и на целый день, чтобы навалиться вновь — дремотной тяжестью в голове, тупой ноющей болью за рёбрами. Дик не очень понимал, откуда она берётся: он мог спокойно выслушивать разносы от начальства и сердитые, сухие реплики матери и забывать о них через пять минут. А то вдруг, ни с того ни с сего, начинала донимать тоска, и помогало только перетерпеть, лучше всего — отлежаться. Увы, рабочий график не приспосабливался под перепады настроения старшего менеджера Ричарда Окделла, руководителя отдела цифровых коммуникаций. К обеду сил осталось ровно на то, чтобы надеть куртку и спуститься во внутренний двор, покурить, глотнуть морозного, непривычно острого и распирающего воздуха. Нет, не стоит поворачиваться на ветер, глаза сразу слезятся, и рябина норовит стряхнуть с ветвей снежную шапку прямо тебе в лицо. В кармане тренькнуло. Дик вздрогнул, всё тело обдало волной тепла — он нахмурился, запрещая себе думать о ерунде. Нет, нет, всё правильно… Это от Арно и Берто, в талиграме, про сегодняшнюю встречу. Дик уже отписался, что не придёт, и ребята нормально приняли. То ли с друзьями как-то всегда проще, чем с личной жизнью, то ли Дику так повезло, что никто из лаикской тусы на него не обижался, не пытался любой ценой встряхнуть и развеселить и, кажется, даже не считал странным. Разве что Арно пару раз настойчиво советовал попробовать психотерапию. «Дикон, ну я не знаю, как там у вас в Надоре думают, но это же в порядке вещей, если что-то не ладится! Знаешь, как мне помогло, когда меня всё кругом бесило?» Ещё минут десять до конца обеда, можно спокойно докуривать. Макушки деревьев под снегом будто молочные коктейли, золотистый, тёмно-багровый, кремово-бежевый сироп под взбитой пенкой… зря, наверное, всё-таки не поел. Сейчас бы чего-нибудь сладенького, и запить горячим… А Рокэ всегда смеётся, когда он, Дик, сыплет в шадди по четыре ложки сахару. Рокэ смеётся над всем и всеми, и Дик не исключение, но, в сущности, это не такой уж большой недостаток. Особенно если вспомнить тех, кто был до Рокэ. Они не плохие, вовсе нет, просто… Альдо не мог без общения, без драйва, и, расставаясь, назвал Дика северным букой. Герард, наоборот, был повёрнут на здоровом образе жизни, не мог понять, как можно пропустить пробежку, лежать на диване весь вечер. Эсте… про него не хочется и вспоминать. А Рокэ никогда не дёргает, не расспрашивает, не лезет в душу. Его порой так много, что его бешеная энергетика просто не вмещается в комнату — но он и никогда не обижается, если Дик из этой самой комнаты выходит. Время от времени Рокэ сам запирает за собой дверь на щеколду — когда горит новым проектом и малейший звук, любое движение может вывести его из себя. А иногда Рокэ спокойный, молчаливый, и так хорошо растянуться рядом с ним на диване, уткнуться лбом ему в плечо, пригреться, чувствуя, как его пальцы, чуткие, бережные, перебирают волосы на макушке. Рокэ охрененно вбивает Дика в матрас сильными, глубокими толчками, лаская член и влажно зацеловывая шею — так, что перед глазами мутнеет и пальцы ног поджимаются. Рокэ варит морисский шадди, от которого по-настоящему хочется просыпаться по утрам, Рокэ может отличить «Дурную слезу» урожая пятилетней давности из-под Сеньи от позапрошлогодней из Гостильи. Рокэ мог бы, наверное, звонить почаще. Звать Дика с собой на выходные в Кэналлоа. Да просто спрашивать, как прошёл день… а то иногда кажется, что, если — ну вдруг, мало ли — Дик куда-нибудь исчезнет, Рокэ заметит это через пару недель и пожмёт плечами: ладно, мол, пускай, его дело. Но вот сейчас-то, посреди дня, он точно не позвонит, и хватит уже гипнотизировать экран. Сколько раз вы оба ухахатывались над парочками, даже на расстоянии не отлипающими друг от друга, над беднягой Робером, заваливавшем Мэллит любовными эсэмэсками, над Селиной и жуткими стикерами — зайчики и котята в рамочке из сердечек — которыми она бомбила талиграм Ли? Хватит. Рокэ занят. Ты тоже занят. Стряхни снег с капюшона, с макушки — капюшон всё время сдувает — и возвращайся внутрь, пока не задубел окончательно. Затянувшись в последний раз, глубоко, медленно, Дик выдыхает горький дым через нос, выкидывает окурок и, цепляясь за перила, поднимается по скользким ступенькам, которые ещё не успели застелить шипованным ковриком. Ныряет за раздвижные двери — лоб, щёки, пальцы сразу начинает щипать от тепла — направляется к лифту, и что-то за рёбрами подпрыгивает и мелко дрожит, когда взгляд упирается в знакомую фигуру в чёрном кашемировом пальто, опершуюся локтем о стойку проходной. — Простите, господин Алва, — щебечет Селина за стойкой, — я и рада бы, но во внутренний двор нельзя посетителям… знаете, что со мной эр Штанцлер сделает… ох, ну если только ради вас… да погодите, вон же он! Ричард! Она машет рукой, а он не может подойти, врастает подошвами в гладкую плитку пола. Рокэ оборачивается — качнувшиеся чёрные волосы ниже плеч, острый птичий профиль, раскрасневшиеся от мороза щёки — и направляется к Дику, и Дика что-то толкает вперёд, несёт навстречу. — Погодка, а? — Рокэ усмехается, протягивает пакет. — Ты без шапки и перчаток ушёл, а я вряд ли успею заехать за тобой вечером. Но к одиннадцати буду, и, если ты ещё не будешь спать, мы можем… Узкая белая ладонь сжимается поверх широкой кисти Дика, занемевшей, холодной. Должно быть, холодная — это слабо сказано: чёрные брови сдвигаются к переносице, синие глаза смотрят хищно, колко. — Этот ваш эр Штанцлер, — тонкие, твёрдо очерченные губы презрительно поджимаются, — заставляет вас разгребать снег голыми руками? Или что? — кончики пальцев трогают ледяную щёку Дика, отдёргиваются и тут же прикасаются вновь, едва-едва, невесомо, проходятся от скулы к подбородку. Дик сглатывает. За спиной Рокэ Селина вряд ли что-то разглядит… да и к кошкам. — Я курил, — выдыхает он, — у нас нельзя в офисе. Рокэ кивает, легонько поглаживает пальцы Дика, к которым мало-помалу возвращается чувствительность. — Выпей шадди, — кивает на автомат, — только не очень горячий, чтобы не обжечь гортань. Лучше уж разведи водой, всё равно у этой бурды вкус картона. Я заеду в аптеку, куплю всякое от простуды. Из синих глаз уже ушла злость, он смотрит внимательно, спокойно. Дик фыркает: — Да я не собираюсь болеть. — Рад слышать. Ну, а за себя я не ручаюсь. В уголках глаз собираются смешливые морщинки, и Дику очень хочется прикоснуться к ним губами. Вместо этого он крепче сжимает тёплую ладонь. — Рокэ. Я пойду, у меня созвон с каданской группой. — Иди. И, Дикон… Рокэ молчит пару секунд, а потом встряхивает головой. — Ладно, потом. Иди. Будет время — проверь талиграм. Он уходит, и Дик, почти отогревшийся, нажимает на кнопку лифта. Поднимаясь на шестнадцатый этаж, он успевает достать телефон — и беззвучно прыскает: из синего прямоугольника переписки с контактом «Р. А.» на него нахально смотрит клыкастый кабан в ярко-алой рамке сердечек.