Носочки

      Тишина. Только ход часов чеканит шаг, да ручка тихо царапает тонкую бумагу. Он не поднимал взгляда и продолжал писать что-то в документе, а она сидела напротив, на диванчике и перебирала пальцами край шерстяного платка. Следователь лишь изредка останавливался, чтобы получше продумать строгую, официальную формулировку, а затем продолжал записывать.       Старушка ничего не говорила. Она лишь смотрела, как рука следователя дрожит, когда тот водит ручкой, перескакивает на новую строчку, и снова водит. Часы оглушительно тикали, разрывали тишину своими настойчивыми шагами, но стрелки, казалось, вовсе не ползли. Они застыли на своих местах, а часы упорно подгоняли их своим «тик-так». За окном гулял ветер, играя с желтыми, уже темнеющими листьями, сдирал с деревьев последние лохмотья их одежд и снова закручивал их в веселом водовороте.       Тишина давила на следователя. Он сидел за некрепким деревянным столом в гостиной, которая служила еще и столовой. Мужчина изредка попивал из стоящего на столе стакана с водой, и продолжал записывать, не поднимая взгляда. Так и сидели они вдвоем, в оглушительной тишине, пока ручка скребла бумагу. Следователь поднял голову и, наконец, севшим от долгого молчания голосом спросил:       — Вы говорите, что Ваш сын работал на том заводе?       — Да, все так, — закивала старушка и снова принялась теребить платок.       — Как давно он там работал?       — Ох, — она вздохнула и отвела взгляд, вспоминая, — так уж двадцать лет было бы как работал. Да вот Бог не дал…       Следователь поджал губы и что-то отметил на другом листке.       — Скажите… А Ваш сын вообще как относился к детям?       — Так ведь хорошо относился. Любил он детей. И дети его любили. Вон там, — она нешироко махнула рукой, указывая за окно, — на площадке всегда играл с ними. Все развлекал. И с мальчишками в футбол, и девочкам чем поможет. Кому куколку починить, кому чего…       Понятно, отмечал про себя следователь и снова записывал. Он что-то перечеркнул ручкой, и написал что-то строчкой выше. Потом подумал, и снова поднял взгляд на старушку. Она сидела, не меняя позы: все такая же сгорбленная спина, сложенные на коленях руки, в которых она сминала край платка. Ее сморщенное старческое лицо не выражало ничего, кроме отрешенности, а вот глаза, поблекшие, с возрастом потерявшие былой блеск, выжидающе и как-то испуганно следили за следователем. Он видел в ней сосредоточение волнения. Она не осуждала его, не проявляла никакого пренебрежения, а наоборот, в ее глазах он читал уважение и немую просьбу. Просьбу помочь ей. Ее сыну.       Он на несколько секунд замер, встретившись с ней взглядом, и тогда старушка чуть подалась вперед.       — Вы не подумайте, — сказала она тихо, — он не виноват. Он бы никогда эту девочку не тронул…       — Я верю, — сказал следователь неожиданно для себя самого. Его голос прозвучал приглушенно и так тихо, что старушка едва ли могла его расслышать. Но она, видимо, прочитала по губам. Она снова смяла платок.       Мужчина снова начал что-то писать — лишь бы не видеть ее чистых просящих помощи глаз. Она верила в своего сына, в его невиновность, так же как верил и он.       Труп девочки нашли в нескольких километрах от города, когда случайные жители прогуливались по лесополосе, называемой парком. Парком, конечно, она не была. Никакого освещения или благоустройства. Это был лес, но никак не парк. А жителям провинциального городка нужно было где-то гулять, поэтому они выбирали именно эту лесополосу — тихо и красиво, поют птички и скачут белки. И под деревом лежит труп ребенка. Совсем голенькая, с неестественно повернутой головой, но аккуратно собранными в два хвостика светлыми волосами, эта навсегда девятилетняя девочка лежала в тени крон, будто бы буднично прячась от еще теплого осеннего солнышка. Ее нашли совершенно случайно, когда зашли чуть дальше вправо от протоптанной тропинки. Сразу же вызвали милицию. А милиция сразу же вызвала криминалистов. Убийство — сразу сказали те. Но это было и так понятно. Изнасилование — добавили они. И город содрогнулся.       Криминалисты и милиция исследовали место происшествия вдоль и поперек несколько раз. Девочку похоронили, а преступника искали совсем недолго. Милиция вышла на Сергея Александровича Курпатова, и сразу же поняла: это он. Против него не было никаких улик, но он, ранее отбывавший наказание за кражу, подозреваемый соседями в склонности к детям, не имевший на момент убийства алиби, стал идеальной мишенью для адской машины правосудия. Ее жернова перемололи Сергея так быстро и безжалостно, что все, что он успел сказать перед своей смертью следователю было: «Вы сами прекрасно знаете правду. Придет время, и вы поймете, как сильно ошибались. Я не совершал того, в чем меня обвиняют». А его обвинили. Осудили. Приговорили. Его ходатайство о помиловании было отклонено, и Курпатов был расстрелян, став жертвой погони за статистикой.       Следователь помнил их последнюю встречу. Помнил, как Курпатов в полном отрешении, говорил ему те слова, и сам верил в то, что говорит. Тогда поверил и следователь. Он сказал тогда следующее: «Я тебе верю. Но только я — и никто больше». Его расстреляли 5 сентября 1985 года. В тот день следователь снова начал курить.       Следователь снова поднял взгляд на старушку. Она все так же неотрывно смотрела на него и ждала следующего вопроса. Тогда мужчина спросил:       — Что он делал в ту ночь, когда все случилось?       — Я не знаю… — тихо сказала старушка. — Его не было дома. Я не знаю, где он был.       — У него нет алиби, — скорее констатировал, чем спросил следователь.       Старушка ничего не ответила, лишь слегка подернула плечами и наконец отвела взгляд. Теперь уже следователь смотрел на нее неотрывно, задумавшись и снова прокручивая те события в голове.       — Он ведь не виноват, — снова пролепетала она. Мужчина увидел ее глаза. Они слезились, и она снова пролепетала что-то, что следователь не услышал, но прочел по губам: «Он не виноват».       «Я знаю, знаю», — подумал он, и сердце его сжалось. Перед глазами снова всплыло лицо, которое он видел во снах уже несколько недель. Такие же глаза, как у матери. Такие же светлые, выцветшие и грустные. «Я знаю».       — Что-то он давно не пишет мне, — сказала старушка, когда следователь снова принялся записывать показания. — давненько не пишет. Я же ему носочки шерстяные связала.       Она тяжело поднялась со скрипучего диванчика и прошла к старому шифоньеру, из ящика которого достала то, о чем говорила. Она вернулась на диван и показала следователю красно-серые носки, легко держа их на дрожащих от старости сморщенных ладонях.       — Вот такие связала. Красивые, правда? Теплые… Чтобы у него ноги не мерзли…       Следователь замер, завороженно глядя на носки. Он через силу кивнул:       — Красивые…       И старушка вдруг попросила, так жалостливо, что следователь даже дрогнул:       — Вы можете ему передать?.. Я ведь даже не знаю, куда его отправили… Он ведь не пишет…       — Передам, — дрожащей рукой он взял носочки из рук старушки и тихо, глядя на них, произнес: — Он домой не вернется…       Голос прозвучал почти неслышно, глухо и низко. Старушка подняла на него волнующий взгляд, и сердце следователя сжалось. Оно перестало биться на несколько мгновений, за которые он понял: он не сможет. Не сможет сказать ей.       — Как не вернется? — спросила старушка.       — Не скоро, — поправился мужчина. — Не скоро вернется. Но вы ждите, все будет хорошо. Спасибо за уделенное время.       Он встал, сгреб бумаги, с трудом поспешно засунул их в дипломат, все еще сжимая в руках носочки. Он попрощался со старушкой, которая проводила его до двери.       — Вы только передайте ему, что я жду. И носочки передайте. Как бы не заболел…       Следователь вышел из квартиры, почти бегом спустился по лестнице и вышел на улицу. Осенний ветерок ворошил волосы, ласкал лицо и раздувал полы куртки. Мужчина запахнулся, и побежал к машине.       Он захлопнул дверь, и снова опустил взгляд на носочки. Глаза наполнились слезами. Он не смог, не смог сказать ей. Дал ложную надежду, и она будет ждать, и никогда не дождется. Только будет писать письма, не зная, куда их отправить. Они будут копиться стопой у нее на столе, а она все будет писать и писать. И ждать. Того, кто уже никогда не вернется домой.       Слезы потекли из глаз, и следователь уже не сдерживался. Он заплакал. Олег Николаевич Скворцов заплакал самыми настоящими слезами, какими не плачет непреклонная машина правосудия.