Одуванчики

      Кажется, уже двадцатую минуту трое человек сидят в полной тишине. Первая — женщина среднего возраста в первой попавшейся из шкафа одежде с покрасневшими глазами и глубокими под ними синяками. Было очевидно, что она сдерживает потоки слëз и гневных слов, глядя в маленькое грязное окошко движущейся машины скорой помощи так, будто ей уж очень интересны быстро мелькающие за ним дома Москвы. Второй человек — девочка пятнадцати лет, лежащая там, куда обычно в машину со страшным названием «скорая помощь» клали, по воображению среднестатистического человека, исключительно смертельно раненых. Для неë тишина не была напряжённой, ведь еë просто не было: в ушах достаточно далекой от идеалов красоты девочки были наушники, в которых играла музыка, помогающая отвлечься от произошедшего час назад, и из-за убаюкивающего покачивания машины так и клонило в сон. На третьем человеке внимание особо задерживать не станем, ведь это обычный медицинский работник, который следит за безопасностью больной. Больной...       Пора бы уже рассказать, что происходит и почему в машине скорой помощи на койке находится совершенно целый, без единой царапинки человек: везут мать и её дитя в больницу, да не в обычную, а для тех, кто с головушкой не дружит. И не то что бы сама дочь против: сейчас её волнует лишь то, что её мама слишком резко и болезненно на это отреагировала и теперь вряд ли скоро с ней заговорит.

* * *

      Возможность поговорить становилась всë призрачнее и призрачнее с каждым словом работницы того места, куда они наконец приехали. Тётка с безразличием и явным желанием поскорее закончить с муторными бумажками и приняться снова болтать со своей коллегой о чëм-то совершенно пустом что-то долго говорила маме, прося её подписать вот здесь, и вот тут тоже.       За большими окнами сама девочка разглядывала разноцветные корпуса и достаточно помятую временем детскую площадку, напоминающую о том, что больница-то детская.       Вот наконец-то работница собрала все документы в толстую папку, и её голос вывел девочку из транса. Ещё несколько бесед, где нужно повторить то же самое, что и на прошлых двух, и описать, почему ты это сделала. На этот вопрос даже сама себе Маша ответить не смогла бы, а тут ещё и незнакомым взрослым — ну что за бред!       Мама как-то незаметно скрылась сзади, а юная леди отвлекала себя, как могла, мысленными сравнениями себя с красивыми литературными персонажами, лишь бы хоть как-то уйти от этой суеты, как вдруг после очередного разговора с очередным психологом в коридоре матери не обнаружилось...       Наконец-то улица. Можно хотя бы чуть-чуть насладиться вечерним воздухом. Кхм... можно было БЫ, если бы Машу не вели быстрым шагом в другой корпус. Из открытых окон доносились голоса, но в этот раз они были другими: это громкие голоса уставшей за день молодёжи, а не бормотание бабок из прошлых кабинетов. Из чего можно сделать вывод, что этот корпус — жилой.

* * *

— Докатились... — шатенка задумчиво снимала уличную обувь. Она уже держала рюкзак с некоторыми вещами из дома. Как ей объяснила на удивление молодая и, что не менее удивительно, добрая сотрудница, так как Маша приехала в срочном порядке, ей нужно сдать все анализы прямо здесь и только потом перейти в основной корпус, где ей назначат лечащего врача.       В совершенно плоских казëнных тапочках Марию повели в еë комнату. Она даже почти была готова снова войти в «транс», вновь сравнивая себя с романтичными персонажами, как медсестра заговорила: — Ты, главное, не беспокойся, соседки тебе хорошие попались, — и точно... в одной палате далеко не один человек, но нашу Машу оповестить сразу никто не подумал.       Вот они уже дошли до нужной двери по коридору, и старшая девушка уже достала безумно странный ключ, который и на ключ был не похож, и дверь открылась. Маша, естественно, ожидала увидеть в данном прекрасном месте исключительно всяких Джеков убийц и Чикатил, но, видимо, исключительно по счастливому стечению обстоятельств в комнатушке оказались две вполне среднестатистических девчонки: одна безумно худая, с недлинной косичкой, а вторая — более плотного телосложения с короткими синими волосами с отросшими чёрными корнями.       Первой заговорила сидящая за стареньким маленьким столом синевласка: — Елена Ивановна, а нас не предупредили, что к нам кого то подселят.              Елена Ивановна пожала плечами и аккуратно подтолкнула новенькую в комнату. Девочка говорила беззлобно, но ощущение некой неловкости из-за того, что её не ждали, у Маши разрасталось полным ходом.       Тем временем дверь сзади громко хлопнула и, без сомнения, заперлась (с таким звуком только запираться!), что значило, что Марии пора располагаться в новых апартаментах. Вторая девочка, до этого тихо сидевшая и читавшая книгу на своей кровати, впервые за сцену заговорила, но больно тихо:       — Привет, как тебя зовут? — такое банальное предложение, будто бы снова тебе семь лет и ты на детской площадке пытаешься заводить друзей.       — А, ну... Маша. А вы? — владелица имени подошла к свободной кровати и медленно, будто её могут за это наказать, положила свой рюкзак. Как-то так выходило, что от одного голоса этой девочки клонило в сон, из-за чего даже более-менее весёлая в нужных ситуациях Маша замялась. Вот сейчас скажешь слишком громкое слово, и эта девочка рассыпется в песок.       К героине подошла синевласка. И сразу же атмосфера чуток оживилась, ведь та задорно крутила в руках простой карандаш. Разве они разрешены в... таких местах?       — Я Таня, это Даша! Я вот сразу могу рассказать тебе что и как! — вот и замечательно, хотя бы ненависти тут не будет... Маша тем временем начинала доставать свой небольшой набор вещей из ранца. Вопрос про карандаш оставался актуальным.       — Спасибо! И... и приятно познакомиться! Только вот слушай, а... разве острые предметы здесь можно держать? — Маша взглядом указала на карандаш который все ещё весело вертелся в руках у девочки.       — Острые предметы? — Таня удивленно глянула на новую соседку, будто бы та говорила, что у неё нож, но быстро поняла, о чëм речь. — А, ты про это! Их действительно нельзя содержать, но если врачи уверены в том, что ты не представляешь угрозы для других и не занимаешься... ну... — Таня на пару секунд замолчала, думая, как выразить такую мысль. — Не представляешь угрозы ни другим, ни себе, в общем, то тебе могут выдать карандаши! — Таня, закончив предложение, быстро подошла к столу и взяла оттуда листки бумаги, которые Маша не заметила при первом осмотре комнатушки. Это были рисунки: на первых двух листах — весьма абстрактные люди, нарисованные разными цветными карандашами, однако всë равно весьма стильно, а третий лист был изрисован маленькими лицами без продолжения в виде тела, в не очень продвинутом стиле, но с очень большими глазами и кучей добавок в виде звёздочек рядом. Показывая художества, крашеная девочка объясняла, что последний лист принадлежит Даше, а она на это со своей кровати тихо объясняла, кто есть кто из её персонажей на листе. Если бы Маша была честной, а не воспитанной, то она бы сказала, что все нарисованные лица выглядят как одно... Однако звёздочки — просто прелесть!       Так и прошёл первый вечер. Сначала за разглядыванием, позже за рисованием. Марии выделили лист и она открыла в себе художника, паралельно общаясь с соседками.       Мысли о том, что где-то за несколько десятков километров плачет её мать, совершенно не посещали.             Потихоньку приближался отбой.