Панталоны из института благородных девиц

      Залезть на кухню и стащить оттуда все пирожки для ужина, чтобы заставить рыдать всех студентов пансионата от семи до восемнадцати лет? Запросто!       Переправить всем ученикам оценки, выкрав школьный журнал из учительской? Не вопрос!       Поцеловать на спор подол юбки преподавательницы по мировому искусству? Дазай занимался делами посложнее!       — Достать панталоны из женского общежития института благородных девиц, расположенного всего в паре километров от нашего пансиона? — молодой элегантно одетый юноша скрещивает руки на груди, с усмешкой глядя на стоящего над ним рыжеволосого парня. — Может тебе ещё корону святого Эдуарда из Лондонского Тауэра достать?       Так уж повелось, что худший ученик недели должен выполнить какое-то действие, придуманное членами их небольшого клуба.       — Уговор есть уговор, — без капли жалости напоминает рыжий. — У тебя девяносто шесть баллов, а у меня девяносто восемь, так что твоя очередь выполнять наказание.       — Задание! — мигом поправляет его Дазай. — Накахара, ты просто изверг. Если меня поймает госпожа надзирательница, я не отделаюсь предупреждением.       — Это потому что какая-то особо благородная девица от тебя залетела в том году? — насмешливо произносит парень в углу комнаты, не отрывая взгляда от камина.       Его звали Фёдор, но никто практически не звал его вообще. Достоевский был старше всех на два года, но учился с молодыми лордами и графами в том же двенадцатом классе. Происхождение Фёдора было никому доподлинно неизвестно, ровно как и состояние, ровно как и он сам. Рядом с ним крутился только Николай Гоголь, но и то только потому, что прилип к Фёдору где-то в третьем классе и с того момента по раздельности их видели редко. Гоголь, кстати, сегодня отсыпался на диване, закинув ноги на новенького паренька в их компании — Сигму.       — Во-первых, это наглая ложь! — чеканит Дазай, вставая. — Я никакого отношения к той девушке не имею. Во-вторых, в том году я был крайне увлечен нашей новой учительницей литературы, поэтому мне было не до этих девиц.       Роман с мисс Генриуотер привел к её увольнению, но Дазай никакого наказания не получил. Его семья была слишком богата, поэтому девушке в придачу к разбитому невозможностью узаконить отношения с семнадцатилетним подростком сердцу добавилась кругленькая сумма за молчание, и на том девушку отослали в соседний округ.       — Так что да, хватит вешать на меня всех беременных и использованных. Я тут ни при чем!       — В основном ни при чем, — говорит Чуя, усаживая Дазая обратно в кресло. — Или ты хочешь сказать, что твоё опасение быть действительно отчисленным основано на чем-то другом?       Смех перекатывается в горле наследника лорда-отца Дазая. Он не из самых храбрых, но и не из глупых.       — Будь я на месте надзирательницы, я бы подумал, что всем известный Дазай Осаму пришел лишать невинности милых крошек, а не воровать их нижнее белье. Так что да, я опасаюсь быть отчисленным. Последний год все-таки, обидно будет просто вылететь.       — Ну так что? Ты принимаешь вызов или готов быть опозоренным?       Типичная провокация, но чего ещё ожидать от Накахары? На Дазая выжидающе смотрят три пары глаз. Гоголь все еще посапывает, поэтому никак не участвует в давлении на члена их сборища. Осаму переводит взгляд с книжных полок на крайне довольное лицо Чуи и вздыхает:       — Долг платежом красен.       Его тут же хлопают по плечу и взлохмачивают волосы на макушке. Словно маленького ребенка, но Дазай не возражает против подобных братских нежностей.       — И да, Дазай, — снова произносит голос у камина. — В этот раз ты должен сделать все сам, а не привлекать восьмиклассников в обмен на обещание помочь со вступлением в наш клуб.       Недовольно морщась, Дазай вскакивает и направляется прямиком к Достоевскому.       — Какой же ты мерзкий тип, Фёдор! — выплевывает Дазай, вставая прямо напротив парня.       — Места в «Мёртвом доме» не продаются, — резонно замечает Чуя из-за спинки кресла. — Ты не можешь просто обменять их на услуги, тем более в счет наказания.       Он довольно низкий, поэтому его почти не видно за такой массивной мебелью. Но Дазаю и не надо видеть, потому что он прекрасно знает, как выглядит лицо Накахары. Довольное, насмешливое, выражающее полное превосходство. Раздражающе привлекательное до мурашек по коже и расширенных зрачков, которых в полутьме, Дазай очень надеется, не заметно.       — Хочешь торговать уникальными возможностями — основывай свой клуб.       — И назови его «Бродячие псины», — вдруг подает голос Гоголь, не открывая глаз. — Потому что в нашем клубе после еще одной такой выходки ты состоять не будешь.

* * *

      На улице холодно. Запахнув поплотнее свое кашемировое пальто в клетку, Дазай выходит во двор их учебного корпуса и ёжится. На неё шарф и утепленные брюки, но ноябрьская мерзлота все равно пролезает под многочисленные слои одежды и впивается парню в кожу. Дазай вообще не любит вылезать из кровати раньше, чем пройдет минут пятнадцать с официального подъема. Есть какая-то прелесть в том, чтобы без спешки, но в темпе выполнять утренние процедуры. И поскольку многие уже умылись, Осаму оставался практически в одиночестве, не толкался за место у умывальника и не наблюдал оголенные тела своих одноклассников. Но сегодня ему пришлось встать на час раньше, чтобы успеть увидеться с одним молодым человеком.       До завтрака оставалось ещё полчаса, именно в это время проходят утренние тренировки спортивного клуба. В своё время Дазай думал вступить, но потом понял, что регулярные физические нагрузки приводят его к смертельной усталости. На занятиях он чувствовал себя никаким, поэтому поспешил покинуть клуб. Но многим, в том числе Джуничиро Танизаки, его однокласснику, занятия очень нравились. Зная их расписание, как бывший участник, Дазай караулил этого парня в саду корпуса.       Юноши совсем скоро действительно прибежали во внутренний дворик, сделали завершающую их утреннюю пробежку разминку, а потом стали прощаться и расходиться до вечерней тренировки.       — Хей, Джуничиро! — окликнул парня Дазай.       — Осаму? — недоуменно произнес юноша, вытирая полотенцем лоб. — Ты что-то хотел?       — Да, не мог бы ты подойти ко мне? — кричит парень с крыльца. — Трава мокрая, не хочу туфли испортить.       Джуничиро что-то говорит своим друзьям и направляется к Дазаю, в противоположную от столовой сторону. Когда они наконец могут четко видеть друг друга, Джуничиро спрашивает второй раз:       — Да? Что случилось?       — Ты ведь знаешь, что все мы — братья не по крови, но по своей сути…       Дазаю хочется зайти издалека, порассуждать про особые отношения молодых людей, про товарищество и взаимовыгодную помощь, но потом он слышит голос одного из друзей Танизаки:       — Мы так опоздаем на завтрак! Давай скорее!       — Иду, Ацуши! — кричит в ответ Танизаки. — Ну, давай ближе к делу, мне идти уже надо.       — Эм, — выбитый из колеи, молодой человек сначала теряется, но затем тут же приводит мысли в порядок, — у тебя, кажется, сестра учится в институте благородных девиц?       Танизаки выглядит неприятно удивленным тем фактом, что Дазаю это известно.       — Ну, да. Ей шестнадцать, если что, — предупреждающе понижает голос он. И Дазай прекрасно осознает, почему тот хочет вплести в эту фразу угрозу. О похождениях Дазая не осведомлен разве что сам Дазай.       — Нет, ты не понял. Такое дело… я проиграл пари.       — Наоми трогать не смей. Я её очень люблю, и если ты посмеешь обидеть её…       — Да нет же, — почти оскорбленно прерывает его Дазай. — Мне нужно, чтобы она достала для меня, — тяжелый вздох. — Панталоны.       Молчание, которое следует за этим можно назвать гробовым. Когда Дазай поднимает взгляд на Танизаки, тот выглядит ошарашенным и оскорбленным. Одним выражением лица можно передать всё. И поэтому Дазай спешит его разуверить:       — Не конкретно её, понимаешь? Любые женские. И… они должны быть с биркой имени…       — Какая мерзость! — говорит Танизаки, делая движение рукой в сторону Дазая, будто отмахивается. — Я даже говорить с Наоми о таком не буду!       — Пожалуйста, — просит Дазай. И это слово можно услышать от Осаму чуть ли не реже, чем «прости». — Я не могу же в самом деле пролезть в окно их общежития и вытащить из вещевого ящика.       — Наоми не согласится заниматься воровством! — уверенно заявляет Танизаки. — Ищи других дураков. Твои проблемы — сам и выбирайся.       А затем он разворачивается и устремляется быстрым шагом к своим друзьям. Злость закипает в жилах Дазая, он отчаянно выкрикивает:       — Сто фунтов!       Танизаки не оборачивается.       — Честь моей сестры не продается, придурок!       От злости Дазай ударяет каблуком по плитке, и она трескается. Смотря себе под ноги, парень не может сдержать своего разочарования. Если он не выполнит задание, то и Фёдор, и Чуя, и даже Сигма откажутся общаться с ним, просто выставят его за дверь своего клуба, как провинившуюся служанку. Никому из них нет дела, что на кону стоит не просто дурацкая честь, а целое состояние рода Дазая. Эти связи с элитой английского общества нужны его семье. Осаму — единственный наследник. Кто продолжит дело его отца, кроме него? Обеспечит спокойную старость матушке? Одного ума для безбедной и спокойной жизни в Великобритании мало, особенно если ты из провинившегося перед королевской семьей рода. Пусть это знают только избранные, но какова вероятность, что тайна будет оставаться тайной хотя бы ещё десяток лет? После выпуска только так он сможет достичь успеха в жизни: через владельцев печатной фабрики — Достоевских, через потомственных членов палаты лордов — Накахара, через международную торговую компанию Гоголей… Он не может потерять всё сейчас, после многолетнего труда. И разбитая плитка — это последнее, что должно его волновать.       — Твою же мать.

* * *

      Осаму тратит неделю на то, чтобы разными путями выяснить, у кого из учеников пансиона есть сестры. Затем он последовательно вычисляет, сколько кому лет и где они учатся. Сказать по правде, он недоволен результами — многие девушки уже выпустились и даже вышли замуж, а кто-то ещё слишком мал, чтобы быть задействованным в операции по добыче нижних одежд. Дазаю доподлинно известно, что старшая сестра Чуи преподает в институте благородных девиц, но высокородный паршивец с улыбкой отказывается оказывать другу помощь. Можно ли после такого предательства вообще называть Накахару другом?       В один из вечеров Дазай сидит в общей комнате, прожигая взглядом гобелен с оленем. Ему паршиво. Одна рука подпирает подбородок, а другая крутит перьевую ручку. Он думает о том, что выхода, похоже, нет. Осаму совершенно не хотелось связываться с бастардами… Такими, как Рюноске Акутагава и его уже законная сестра Гвиневра, просто Гин, как её зовет брат. Рюноске был рожден вне брака благородной дочерью рода Ниихара от обычного торговца фермерскими продуктами. В своё время из этой связи вырос скандал, и, чтобы замять это дело, женщину выдали за этого торговца замуж. Несмотря на то, что имя семьи было запятнано этой недостойной связью, родители матери Рюноске и Гин не отказались от своей дочери и всячески поддерживали её. Именно так и оказался Акутагава (по фамилии отца) в пансионе, а Гин, Дазай на это очень надеялся, в институте.       Входная дверь хлопнула, вызывая сквозняк, прошедшийся по пламени в камине. Дазай лениво оборачивается и видит, как Рюноске, чуть горбясь, направляется в сторону спален. К нему навстречу выскакивает светловолосый парень и начинает что-то спрашивать. Акутагава охотно отвечает, и они скрываются на лестнице.       У Дазая нет времени ждать, пока они наговорятся, поэтому он встает и идёт за ними. Его всего на минуту задерживают каким-то вопросом, но Дазай отделывается как можно скорее и устремляется к нужной комнате. Тем более, что ему не составило труда выяснить, где конкретно живет этот юноша.       Дазаю не хочется иметь никаких дел с незаконнорождённым парнем. Подобные связи почти всегда выходят боком благородным семьям, но делать нечего. Собрав волю в кулак, он дважды стучит, а затем надавливает на ручку и просовывает лицо в дверь.       Акутагава и светловолосый парень сидят на расстоянии вытянутой руки друг от друга и выглядят очень напуганными.       — Приветик, — тянет Дазай, переводя взгляд с одного взволнованного лица на другое. — Не помешал?       — Нет, ты что, — говорит юноша, имени которого Дазай не знает.       — Вообще-то помешал. — тут же вставляет Акутагава. — Чего тебе, Дазай?       Когда фамилию Осаму произносит Рюноске, она звучит очень неприятно. Но Дазай только морщится, а затем входит без приглашения. В это время друг Акутагавы начинает нервозно приглаживать волосы. И это настораживает проницательного старшеклассника, но он ничего не говорит, будто бы не заметил ни разгоряченных щек парней, ни их потрепанный вид, ни помятой кровати, на которой только что кто-то лежал… Улыбка касается губ Дазая, и он задает прямой вопрос:       — У тебя сестра учится в Шеффилдском институте для девушек?       Акутагава складывает руки на груди, облокачивается на стену и отвечает:       — Нет, она на домашнем обучении.       Неприятное чувство заполняет сердце Дазая. Акутагава был буквально последним, к кому можно было пойти, и если даже он не может помочь, то придется придумывать что-то новое. С учетом того, что Гоголь теперь время от времени начинает изображать тикающие часы, надо бы поторопиться.       — А что тебе нужно? — подает голос другой паренек. Глаза у него такие чистые и добрые, что Дазай на секунду замирает.       — Мы не представлены друг другу, — говорит он, подавая руку и бросая взгляд на Рюноске.       Тот морщится, когда называет Дазаю имя своего друга:       — Ацуши Накаджима — Дазай Осаму. Дазай — Ацуши.       — Очень приятно! — говорит Ацуши, и Осаму начинает припоминать, что уже слышал его имя раньше.       Находясь в состоянии начинающейся истерики, Дазай выпаливает:       — А у тебя случайно нет сестренки, которая учится в институте?       Он уже ни на что не надеется, когда Ацуши улыбается и интересуется, зачем Дазаю девушка там. Терять вообще больше нечего, и Дазай, садясь на соседнюю кровать (которая принадлежит, видимо, Ацуши), рассказывает, что ему необходимо сделать. А потом добавляет, что даже готов отвалить кругленькую сумму тому, кто принесет ему проклятое нижнее бельё из института.       — Это просто отвратительно, — шипит Акутагава из своего мрачного угла. — Воровать женские вещи, еще и с пометкой, кому они принадлежат.       — Мы не собираемся ничего с ними делать! — клянется Дазай. — Это как трофей, не более.       — Купи любые панталоны и пришей туда бирку, — предлагает смухлевать Ацуши, улыбаясь. — Это же не сложно.       — Я не могу заказать женское бельё к себе прямо в комнату, меня не поймут, — втолковывает ему Дазай, грустно опуская голову. Привычная веселость пропала из голоса, а усталость опустилась на его острые плечи. — Чёрт, я не знаю, что теперь делать…       Акутагава и Ацуши переглянулись. Взгляд Рюноске кричал о том, что Дазая с его проблемами надо слать подальше, а Ацуши будто умолял помочь ему. Безмолвная борьба друзей привела к капитуляции башни обороны Акутагавы. Он закатил глаза, но отступил.       — Наверное, ты совсем в безвыходном положении, — произнес Рюноске. — Иначе бы не пришел к бастарду.       — Рюноске! — одергивает его недовольно Ацуши.       — От правды не скроешься, — лаконично говорит Акутагава. — Грязную кровь не отмыть, я говорю, как есть.       Дазай несколько раз кивает, признавая правоту парня, а тот в свою очередь многозначительно поднимает брови, ловя взгляд Ацуши.       — Слушай, Осаму… — тихо произносит Накаджима, протягивая свою ладонь к сложенным на лице рукам Дазая. — Вообще-то у меня есть одна идея… * * *       Кёка выглядит младше своих четырнадцати. Она такая, как её описывал Ацуши: хрупкая, словно цветок фиалки, миниатюрная, как фарфоровая куколка и очень-очень умная… Кёка слушает план Дазая, не говоря ни слова, поэтому он постоянно спрашивает, все ли ей понятно, нет ли чего-то, что она не понимает или боится спросить. Но она просто кивает — всё поняла, выполню в соответствии со всеми рекомендациями.       Ацуши родители навещают раз в месяц, потому что живут неподалеку, в малоизвестном поселении. Кёка же — его сестрица от второго брака отца. И она вполне в состоянии проникнуть на территорию женского общежития, залезть в чью-нибудь сумку или шкафчик и достать оттуда многостадальные панталоны!       Родители, которые в это время проводят время с сыном, не должны заподозрить, что Кёки нет на территории мужского пансиона, поэтому на Дазая легла важная задача — обеспечить безопасность девочки по пути в женский институт и оттуда.       — У нас всего четыре часа до ужина, — сверяясь с часами говорит Дазай. — Надо поспешить. На лошади умеешь ездить?       Кёка отрицательно качает головой.       — Придется научиться, — произносит Дазай. — Карету я взять не смогу.       Ученикам вообще нельзя покидать территорию школы, но когда дело касается Дазая этот запрет начинает быть не таким строгим. Все дело в том, что в детстве Осаму очень сдружился с нынешним конюшим, и тот до сих пор очень хорошо относится к нему. Ну и отпускает на время покататься по бескрайним полям, побыть в одиночестве наедине с собой. А это требуется Дазаю не так и редко. Лошади сильно отличаются от людей, они более терпеливые и куда более верные. С ними приятнее.       Самым тяжелым из всего последующего путешествия оказывается посадить маленькую Кёку на лошадь. Тихая, как вода в озере, девочка ни разу за весь путь не издала ни звука недовольства. Честно, будь она чуть постарше, Дазай бы даже заинтересовался. Но пока она такая юная и смелая, тот не смеет позволить себе ничего, кроме мягкого и совершенно невинного поглаживания её по темным волосам.

* * *

      Пока родители разговаривали с директором Фукудзавой, Ацуши нервно теребил рукава своей рубашки. Отец обмолвился, что на ужин семья Накаджимы не останется, поскольку уже завтра глава семейства должен отбыть в Лондон.       — Хочу быть полон сил завтра утром. Клевать носом в совете директоров банка — ниже моего достоинства.       Кёка по заверениям Ацуши находилась в компании друзей Ацуши. Причина, по которой девочке разрешили остаться с почти что незнакомыми людьми — в очередной раз фамилия Дазая.       Как бы тот не хотел скрыть своё происхождение, все знали, кем была его двоюродная бабушка. Её имя до сих пор произносили с благоговением.       И пусть Дазай никаким образом не мог оказаться на престоле, такая близость к королевской фамилии приносила выгоду, которой Дазай не брезговал пользоваться.       — Ну что, где там наша любимая дочка? — произнес отец, распрощавшись с директором. — Карета уже заложена, Ацуши. Мы должны отправляться.       Мачеха же за все время визита не проронила ни слова. Она слишком сильно любила отца Ацуши и не любила его самого, чтобы принимать участие в его воспитании и обучении.       — Я сейчас приведу её, — произнес Ацуши, сильно нервничая. — Сбегаю до общежития и сразу назад.       Наверное, Дазай и Кёка ещё не успели вернуться, поэтому Ацуши надо было срочно придумать, что делать и как потянуть время до ужина. Но только он попал в общую комнату, как сердце его тут же успокоилось.       Дазай сидел рядом с Кёкой на диванчике и показывал ей книгу с легендами, испещренную средневековыми фресками. Глаза девочки блестели, а рот был чуть приоткрыт от радости. Несмотря на некоторую обеспеченность семьи Накаджима, у них все равно не было настолько дорого выглядящих книг. Ацуши на минуту залюбовался тем, как внимательно относится этот парень к его сестре. Дазай выглядел очень довольным и успокоенным, будто узнал, что на эти выходные ничего не задано.       — Кёка, — тихо позвал девочку Ацуши.       Та немедленно спрыгнула с диванчика и побежала навстречу брату.       Они крепко обнялись, будто не виделись очень давно.       — Ну что, ты всё сделала, что хотел Осаму?       — Да, мы достали те штаны, — прошептала девочка на ухо брату. — Дазай похвалил меня и назвал сокровищем, которое нужно беречь!       Метнув быстрый взгляд на самого непутевого ученика пансиона, Ацуши невольно улыбнулся. Чтобы он — и такие слова говорил? В это было трудно поверить.       — Она сделала, что тебе было нужно, — твердо сказал Ацуши, отпуская Кёку из объятий. — Теперь ты полностью оплатишь ей обучение в институте благородных девиц?       — Будь моя воля, я бы оплатил всё, что она захочет, — честно признался Дазай, а затем, будто только что вспомнил, протянул Кёке ту самую книгу, которая ей так понравилась. — Подарок для тебя.       Поверить во все это было так же трудно, как некоторым людям в древности в то, что земля круглая, однако действия Дазая происходили у Ацуши прямо на глазах. Так… так ли плох он был на самом деле, как о нём рассказывали другие ребята? Теперь у Ацуши не было однозначного ответа на этот вопрос.

* * *

      — Даза-а-ай, как приятно, что ты почтил нашу скромную обитель своим присутствием…       Стоило только перешагнуть порог комнаты отдыха, как на него тут же налетел Гоголь. В его руках сверкали посеребрённые игральные карты. Больше для хвастовства, а не для настоящей партии.       — Я выполнил задание.       — Наказание, Дазай, — поправил моментально сидевший на кушетке с книгой Чуя.       — Плевать я хотел, — отрезает Дазай, выуживает из сумки женские панталоны и кидает под ноги Достоевскому.       Тот сидит неподвижно, сложив пальцы домиком, размышляет. Любимая поза Фёдора, Дазай заметил.       — Ого, какие хорошенькие! — с насмешкой щебечет Гоголь. — Кто прекрасная владелица сих чудных тряпок?       Он тянет руку, чуть ли не каждый палец которой украшен кольцом, в сторону панталон, но Дазай цокает и легонько отталкивает Николая.       — Не думаю, что Достоевскому будет приятно, что ты трогал эти вещи…       Фигура в черной накидке шевелится и поднимает глаза на Дазая в недоумении.       — Как это понимать?       — Знаешь, — о, Дазай репетировал эту речь каждую свободную минуту с того момента, как узнал небольшую тайну самопровозглашенного главы их клуба, и теперь хочет получить максимально возможное удовольствие от изменений выражения лица Достоевского. — Когда я искал хоть кого-нибудь, кто мог бы помочь мне в выполнении этого, по истине недостойного наследника рода Дазай, задания, я перерыл очень много биографий и газет… В одной из старых номеров «Таймс»… за, кажется, 1798 год я нашел упоминание о некой Варваре Достоевской.       — Здесь ты должен заткнуться, — громко сказал Фёдор, поднимаясь на ноги.       — Но это ещё не всё, — с гадкой улыбкой продолжал Дазай. — Варвара у нас умница, она настолько блестяще сдала экзамены, что её приглашали перевестись из института благородных девиц в школу при университете Оксфорда. Маленькое интервью за… 1815 год. Но она отказалась, потому что очень любит своего старшего брата, учащегося совсем рядом и практически постоянно наведывающегося к ней в гости. Близкие отношения с семьей — это прекрасно! Но чтобы настолько близкие, Фёдор…       Он не успел договорить. Размахнувшись и вложив в этот удар всю пробудившуюся ненависть, Фёдор врезался костяшками в нос Дазая. Тот от удара покачнулся и отступил на пару шагов.       — Какую грязь ты разносишь! — начал наступать Фёдор, еле сдерживаясь, чтобы не наброситься на Дазая. — Ополоумел совсем?! Она моя сестра, моя родная сестра. Я за неё убью.       — Где-то я это уже слышал, — вздохнул устало Дазай. — И почему все так трясутся над своими сестричками…       — Тебе не понять, — проговорил, оскалившись, Чуя. — Ты один.       Выпрямившись, Дазай пожал плечами.       — Это не имеет для меня значения. Я выполнил, что ты хотел, Достоевский. А теперь подбери панталоны Варвары и отнеси ей, как верный пёсик.       Стыд за сестру был сильнее собственной гордости, и Фёдор поднял вещи Варвары.       — А теперь я должен объявить вам, господа, важную новость.       Из носа Дазая стекала струйка багровой крови, но он не замел её.       — С этого момента я добровольно покидаю ваше испорченное общество. И мне очень понравилась идея основать собственный клуб… Как ты сказал, Николай? Бродячих псов? Звучит куда более заманчиво, чем «Мёртвый дом». А теперь вынужден откланяться. Приятного вечера, джентльмены! — сделав напоследок поклон, Дазай развернулся и устремился к выходу.       Когда парень отошел достаточно далеко от комнаты собраний, он остановился и прислушался, не идёт ли кто за ним. Глубоко в душе он ожидал услышать легкие пружинистые шаги Чуи, но в коридоре по полу и стенам лишь шелестел сквозняк, раздувая гобелены. Гулкое спокойствие звуков было ответом на молчаливую просьбу его сердца. За ним никто не шёл.       В голове вертелись мысли, разбиваясь о черепную коробку. Дазай не рассчитывал, что уйдет вообще, оставив неприятный осадок после себя всем бывшим товарищам. Но разве их отношения были дружескими? Вырос бы из них хоть один крепкий союзник, на которого можно было бы положиться? Стало горько, потому что годы, потраченные на этих людей, вернуть было нельзя.       Но время ещё было. Всё-таки в алфавите не одна буква. Когда не работает план «а», Дазай разворачивает план «б». И сейчас у него есть ещё двадцать четыре буквы, чтобы попробовать.       Приятно было выйти на воздух и полной грудью вдохнуть свежесть ночи. Яркие точки, называемые звездами, подмигивали с небосклона, и Дазай подмигнул им в ответ.