Просто романтики хочется. Трезвой и искренней.

Без шапки голой башке морозно-холодно. Кепку дома забыл. Спешил слишком. Но на душе тепло, и хоть согреться не помогает, улыбка на лице искренняя, не натянутая — ценится своей редкостью. И морозный воздух ветреный дышать свободно не мешает. Хотя бы на вечер, завтра — завтра будет. Пальто чужое, хоть и тёплое, но руки согреть хочется, пускай не в ладонях чужих — бумажным стаканом чая зелёного. В ушах тихо играют давно выученные мелодии Каплана, тихо — чтобы мыслям не мешать. Ведь те цветут бутонами яркими, корнями снизу живота цепляясь. Шаг ускоряется. Одиночество лапы цепкие вокруг шеи мигом опускает, когда находит пальто коричневое у дерева голого. Руки почти дрожа, ропотно проводные наушники сматывают. Голос звучит тихо слишком, но его и без слов понимают. Просто улавливают искры в глазах карих и, пройдясь ладонью по ежику колкому, к себе приворачивают. Он почти падает, прячет лицо между шарфом и тканью пальто мягкой. Слезы сами набегают на глаза. — как ты? — но Вася молча обнимает только, ведь внутри всё разрывает от момента чувственного. Будто бы стёрли из реальности начисто. Он не находит слов. Или слова не находят его. Неважно сейчас. Просто растворяется в чужом тепле, мечтая простоять так хотя бы вечность. Ведь поверить только сейчас смог. Ведь Федя не тот, кто мог бы, но тот, кто нужен был так. И от этого так странно-хорошо, что не верилось до последнего. Вася с лёгким, разочарованным вздохом отстраняется, понимая, что и так уже стоял дольше положенного. Но меньше нужного. Гораздо меньше. Но большего просить не рискует. Они идут не спеша, возможно медленно, но ноги ватные, передвигаются с непривычным усилием. И в глазах пелена будто бы. Розовая. Вася листья серые под подошвами рассматривает и ярче обычного кажутся. Удивляет приятно. Но ком в горле всё равно сдавливает. Он едва ли касается пальцев чужих, нерешительно, поэтому Федя сам берёт его ледяную ладонь и скрещивая, помещает в свой карман. — так теплее будет. — в ответ удивлённо краснеющему. Вася и вправду горит изнутри. Мысли уже не цветами — шипами в кожу впиваются. Что-то в голове надоедливо шепчет: неправильно-незаслуженно-обреченно. Убежать от них, избавиться бы, но озвучить их не посмеет никогда. — ты меня слушаешь? — когда он говорить начал? О чём? Стыд провоцирует новую волну самоненависти. Ресницы прячет блестящие. — да, слушаю, просто задумался, прости, — он хочет мигом смахнуть леденящую влагу и по инерции руку тянет правую, забыв про оковы заботливые. Федя не даёт руку вырвать. Останавливается. На Васю разом выливается кипяток из тревоги и стыда за слабость. Его не унимаются спрашивать о происходящем, что лишь подкармливает нервный каменный комок, заполонивший собой каждую клетку. Да и сам он в клетке сейчас стеклянной. Или он на самом деле и есть хрупкое стеклышко? — ты либо говоришь, что с тобой, либо я ухожу, не хочу одному в стену горохом играться, честно. — неожиданный ультиматум по вискам ударяет. Сердце куда-то в носки падает. Страшно признаваться. В ненависти на того кем стал, в ужасе от того, во что превратить всё может. Обрести на саморазрушение очередного, кто захотел бы познакомиться с его демонами лично. Он ведь не умеет и не сможет иначе. Уверен начисто в этом. Так зачем начинать опять? Зачем подпускать к себе? Безопасней для обоих же будет обрубить стебли сейчас же. — пожалуйста, стой, прошу тебя, — зачем говорит? Он ведь так и не придумал ответа, да и не решил, будет ли он вовсе, — не пойми меня неправильно, я и сам хочу всего этого, но боюсь, ведь я совсем не такой, каким поставил себя в твоих глазах. — слезы скрывать уже было бесмысленно. — Я злой эгоистичный мудак, — голос дрожит слегка, — не способный согреть, не спалив до тла, того кто рядом решит быть. Не отрицай, Фёдор, ты же и сам всё знаешь, как бы я лыбу не тянул каждый раз. — с очередным вымученным словом, внутри всё сильнее пустеет. Будто говоря это он вырывал с корнями те самые, оставшиеся цветы — как признак чего-то живого в нём. — Я просто не могу позволить дать себе ещё один шанс. Неважно, что я чувствую к тебе — я не могу искренне принимать это, прости. Федя наконец отпустил его, взмокшую от нервов, ладонь и выждал время, чтобы собраться с мыслями и ответить: — я, как ты слышал не раз, — он вздохнул, но тяжести слышно не было, — жизнь свою без боли не представляю. Это не значит, что я мазохист или что-то типа того. Мне тоже сложно жить с этим и строить отношения тем более. С этим всем нужно наверняка что-то делать, меняться как-то, ломать себя и свои привычки. Это пиздец как тяжело и заёбно, и делать с этим что-то или нет, уж точно дело самого человека, если ты понимаешь о чем я. Так что просто расслабься, меня смущать метушной комок агрессии рядом, вряд ли будет. Тем более, будь уверен, свои границы я отстоять смогу всегда и если что с задачей послать тебя нахуй, вполне справлюсь. Так что иди сюда, дурак. Если хочешь, конечно. — Тёплая улыбка на лице успокаивала и зарождала внутри что-то светлое. Вася и сам легонько улыбнулся, мигом вернув малое расстояние между ними. А слезы его, что ледянными струйками засыхали на щеках, Федя аккуратно вытер, после, к себе в объятия утягивая. — и да, эгоисты не ведут себя так. Не говорят всего, что ты сказал. Не предупреждают. Сердце у Васи стучало бешено, разгоняясь на большие скорости от каждого произнесённого Федей слова, желая выпрыгнуть из клетки и на вечность оказаться меж скрещённых татуированных пальцев.