Дороже жизни

Коронация императора Романа VI состоялась в день его совершеннолетия. Вдовствующая императрица Софья украдкой утирала слезы, глядя на восемнадцатилетнего сына, так похожего на погибшего в первые дни войны отца. Два года прошло после изгнания врагов, «раны» империи постепенно рубцевались, все возвращалось к мирной жизни. Выжившие солдаты вернулись в возрождающиеся города и села. На полях и в садах, в мастерских и кузнях, в рыбачьих поселках и на базарах — всюду кипела жизнь, что уж говорить об императорском дворце. Вдовствующая императрица-мать бросила выразительный взгляд на группу дворян — друзей молодого императора, среди которых выделялся ростом и статью золотоволосый баронет Александров. «Красив, сукин сын, ничего не скажешь», – вдовствующая императрица недовольно поджала губы. Вот уж кого она с превеликим удовольствием отправила бы куда-нибудь подальше от столицы, чтобы более не оказывал дурного влияния на ее сына. А ну как такой вот бездельник и гуляка прорвется в постель, а потом и в ближние советники молодого императора? Тогда о покое и процветании империи можно будет забыть. Будучи всего на четыре года старше ее сына, баронет Александров прославился на всю страну как повеса, гуляка и дуэлянт. Два года прошло с окончания войны. Всего два года, а благодаря этому молодому человеку империя оказалась практически на грани войны с Франками. Униженные и оскорбленные франкийские послы не покинули столицу только благодаря вмешательству самой вдовствующей императрицы, вынужденной принести извинения от имени империи, и это нельзя было оставлять безнаказанным. Вдовствующая императрица-мать чуть повернула голову, отыскав взглядом первого советника. Седой, но еще очень крепкий граф Ардынский, по сути, являлся правой рукой императрицы. Поймав взгляд Софьи, граф едва заметно кивнул, давая понять, что ее приказание выполнено и нынче вечером возмутитель спокойствия покинет столицу. С завтрашнего дня все бремя власти ляжет на плечи молодого монарха, а сегодня подпись вдовствующей императрицы-матери Софьи еще кое-что значила. Потом сын, конечно, отменит ее приказ, но она сделает все возможное, чтобы это произошло как можно позже, а лучше вообще никогда. Кто знает, что будет завтра, ведь на границе с Нордами так неспокойно. — Здравия помазаннику божия-а-а! — затянул хор следом за архиепископом, и их голоса заметались под высоким куполом храма, рождая звучное эхо, заставившее задумавшуюся Софью вздрогнуть. Моление в храме закончилось около полудня, и молодой император в сопровождении матери, дворян и послов дружественных государств покинули храм. К баронету Александрову подошел слуга в ливрее императорского дома, он с поклоном протянул грамоту, скрепленную личной печатью вдовствующей императрицы Софьи, и рекомендовал прочесть ее немедля. Родислав Александров поморщился, выражая так свое недовольство, но грамоту принял и, отойдя чуть в сторону, сорвал печать, чтобы прочесть последний отданный Софьей приказ. — Меня? Интендантом в приграничье? Что за бред? — возмущенный баронет прочел приказ еще, а потом еще раз, после чего проверил подлинность печати и только тогда поверил в то, что это не розыгрыш. — Подорожные документы, Ваша Милость, — слуга протянул ему пухлый конверт, — здесь офицерский патент, обмундирование получите по прибытию на место службы. А на словах велено передать приказ: «Покинуть столицу до начала основных торжеств, либо перед торжественным ужином вы будете арестованы и препровождены в казематы». С этими словами слуга откланялся и скрылся среди празднующих. Тут и там в толпе людской звучали здравицы и пожелания всего наилучшего, но баронету Родиславу Александрову было не до веселья. Весь план летел к чертям! Все тщательно продуманные ходы разбивались об этот приказ, словно волны о скалы. Ему никак нельзя было покидать столицу. Никак! Ведь без него… Родислав на мгновение замер, а потом губы его скривились в ехидной улыбке. «Вот именно. Все налажено и работает как часы, а значит, если кое у кого будет уверенность в том, что я далеко и не могу влиять на события… Ха! Так «золотая рыбка» еще вернее попадется на крючок, и мне останется лишь подсечь ее. Нужно только… — Родислав на мгновение замер, прикрыв глаза, пока окончательное решение проблемы выстраивалось в голове. — Да, так и сделаем». — Прости, братишка, но тебе придется послужить еще немного на благо империи. Уже через час западные ворота празднующей столицы покинул всадник, а еще через четверть часа императрице доложили, что баронет Александров покинул столицу. — Вот теперь можно вздохнуть спокойно, — вдовствующая императрица удовлетворенно улыбнулась. Ее сын уже дважды спрашивал об Александрове, но слугам по ее приказу удалось отговориться срочными делами, по которым баронет был вызван отцом в их родовое имение. Теперь эти слова стали правдой. Ну, почти. Она все же вырвала из жизни сына эту порочную личность, теперь нужно сделать все, чтобы он тут более не появлялся, а это не так уж трудно, когда есть власть и деньги. *** Солнце практически село, когда в ворота имения «Ивовая заводь» въехал всадник. Конюх выскочил, чтобы принять коня, а на крыльцо господского дома вышел дородный мужчина, чья молодость давно миновала. — Здравствуй, Ефим, — баронет Александров резво взбежал по ступенькам и остановился рядом с мужчиной. — Как он? Лекарь давно был? — Все так же, ВашМилость*. Лекарь был третьего дня. Оставил свежий маковый отвар и сбор успокаивающих травок, только Его Милость отказывается их пить, а сам спать не может, да и остальное… — мужчина махнул рукой, показывая как все безнадежно. — Поговорили бы вы с ним, ВашМилость. — Поговорю, Ефим. Обязательно поговорю, — пообещал баронет и широким шагом направился вглубь дома. «Ивовая заводь» когда-то принадлежала их матери, ушедшей в лучший мир так давно, что даже образ ее стерся из памяти сыновей. Само имение было очень маленьким, по меркам империи, и небогатым, а потому отец не возражал, когда супруга после рождения сыновей-близнецов отписала его младшему Мирославу. Мальчишки хоть и были похожи как две капли воды, но характерами и увлечениями отличались кардинально. Родислав всегда был порывистым, взбалмошным, тогда как Мирослав отличался спокойствием и рассудительностью. Родислав предпочитал книгам охоту и скачки, Мирослав проводил свое время в библиотеке или на рыбалке, а коня своего тренировал не на скачки с препятствиями, а на выездку. Оба умели держать в руках оружие, прекрасно владея и саблями, и пистолями; оба отлично учились и даже планировали посвятить себя воинскому делу, но отец был резко против. Когда началась война, старший, Родислав, послушный воле отца сын, отправился в столицу служить императорской семье, как сам родитель служил в свое время, а вот Мирослав вдруг наотрез отказался, решив пойти в действующую армию. Отец тогда кричал и скандалил, даже обещал лишить наследства, но всегда тихий Мирослав оказался упертым не хуже любого осла и все же сбежал на войну, и чтобы отец не мог отыскать и вернуть его, купил патент младшего офицера уланского полка на чужое имя. Так и воевал Мирослав, изредка присылая весточки брату, пока не оказался тяжело ранен в последнем сражении. Выжил он только чудом, повезло. В деревне, куда свезли раненых и умирающих, жил старый ведун, пользовавший Мирослава травками, мазями и наговорами. Полевой хирург, когда Родислав забирал едва живого брата домой, сказал, что тот должен был умереть, попав под некромантское заклятие, и почему до сих пор дышит — непонятно. От этого заклинания еще никто не выживал. Родислав тогда первым делом к ведуну кинулся, хотел заплатить ему за помощь и предложил уехать с ними, чтобы продолжить лечение брата, но старик отказался и от денег, и от переезда, дал травки и мази, благословил в дорогу, рассказав, как их заваривать и употреблять. Как Родислав вез едва живого брата домой — не пересказать. От тряски Мирославу становилось хуже, вскоре началась горячка, и едва начавшая восстанавливаться кожа покрылась сочащимися язвами. Пришлось останавливаться в ближайшей деревне на несколько дней, пока Мирославу не стало легче и только потом вновь трогаться в путь, но тогда все вновь повторилось, а потом еще и еще раз. Дорога домой заняла у братьев месяц. Родислав уже отчаялся довезти брата живым, но все же они справились, а тут новая напасть: отец отказался принимать в своем доме сына-ослушника. Родислав тогда с отцом разругался в пух и прах, и на угрозу лишить наследства ответил совсем не куртуазно, послав и отца, и наследство его по-простому, как последний сапожник, употребивший крепкого самогона. Так братья перебрались в матушкино имение, и для Мирослава начался долгий путь к выздоровлению. Вся левая сторона тела оказалась обезображена шрамами после некромантского заклятия, поврежденные мышцы крутили судороги, левая рука долгое время вообще не действовала, да и нога подводила, когда Мирослав начал понемногу вставать. Все это сопровождалось болями и лихорадкой. Хорошо хоть лицо не пострадало, Мирослав успел прикрыться в последнее мгновение, хотя временами и жалел о своей удаче, когда возвращающиеся время от времени боли мешали не то что нормально ходить, но и дышать. В такие моменты в голове нет-нет да и мелькала мысль о быстром решении всех проблем уходом «в лучший мир», но Мирослав тут же со стыдом их отбрасывал. Такой уход из жизни был для него сравним с предательством и никак не вязался с дворянской честью, а ведь род Александровых корнями уходил в далекое прошлое и насчитывал не меньше поколений предков, чем императорская семья. Да и девиз рода «Честь дороже жизни» ко многому обязывал. В самоубийстве не могло быть чести. Когда Родислав уверился, что брат больше не находится на границе жизни и смерти, рискнул оставить его под присмотром надежных людей, чтобы вернуться в столицу: обязанности дворянина и наследника рода никто не отменял, он и так, по мнению некоторых, непозволительно долго решал свои «семейные проблемы». Постепенно жизнь вошла в свою колею, но при любой возможности Родислав бросал дела и мчался в «Ивовую заводь» к брату, хотя дорога в имение была совсем неблизкой. Связь близнецов была довольно крепка, даже на расстоянии Родислав чувствовал и боль Мирослава, и отчаянье, временами накатывающее с такой силой, что хоть вой. Именно благодаря этой связи Родислав нашел брата после ранения, он и теперь чувствовал, где именно находится Мирослав. — Мир, ты все с книжкой. Вот где еще я мог тебя отыскать, как не в библиотеке? — Родислав заглянул в приоткрытую дверь, из-за которой в коридор проникал свет небольшого светильника. — Родик! — молодой мужчина, почти точная копия баронета Александрова, оторвал взгляд от темноты за окном и, едва заметно улыбнувшись, попытался встать. Родислав тут же оказался рядом, подавая руку и придерживая под локоть пошатнувшегося брата. — Ты не был на коронации или загнал штук пять лошадей, чтобы за два дня домой добраться? — На коронации был, но в тот же день уехал, еще до праздничного пира – мне есть что тебе рассказать. Поужинаешь со мной? Есть хочу, как волк, а одному за стол садиться скучно. — Прям уж… — Мирослав поморщился, делая первый шаг, опираясь на руку брата, — Ефим, небось, рассказал, что я ужинать отказался, вот ты и сочиняешь на ходу, чтобы за стол меня загнать. — Вот те крест, голодный. С утра во рту маковой росинки не было, так торопился. — Случилось что? — Мирослав замер было посреди коридора, но Родислав увлек его дальше в столовую, где накрывали поздний ужин. — Случилось, — не стал кривить душой Родислав, — но рассказывать буду после ужина и не в столовой, так что наберись терпения. Мирослав улыбнулся брату: — Терпение — это то, в чем я, кажется, скоро стану признанным мастером. — Да уж, Ефим пожаловался, что отвары не пьешь. Почему? Нравится от боли страдать и бессонницей мучиться? Меня отголоски твоих ощущений иногда настигают, так что не отвертишься. — Не нравится, но иногда это тоже необходимо, чтобы почувствовать себя живым, а после этих отваров я сам себе снулую рыбу, придавленную бревном, напоминаю. А бессонница… — Мирослав помолчал, подбирая слова, пока слуга ставил перед ним тарелку с ароматной рыбкой, запеченной до золотистой корочки. — От дурных снов отвары не помогают, а проснуться сложно. Такое впечатление, что в болото проваливаюсь и выбраться нет сил. Родислав ел быстро и с аппетитом, тогда как Мирослав вяло пережевывал маленький кусочек рыбы, зато морс ягодный потягивал с удовольствием. Чуть сладкий и в меру кислый он приятно освежал пересохшее от волнения горло. Мирослав чувствовал, что-то случилось, но при слугах Родислав не скажет ни слова. Оставалось только ждать. — Мир, ты по-прежнему сохнешь по Гончарову? — неожиданный вопрос брата, заданный едва они вошли в кабинет прадеда, заставил Мирослава запнуться на ровном месте. — Что? О чем ты? — Мирослав побледнел и тяжело опустился на диван. — Я понял, что ты влюбился в Гончарова, когда нам было еще по пятнадцать лет. Отец нас тогда взял с собой на рождественские праздники в столицу, я смотрел на представления уличных комедиантов и фейерверки, а ты на красавца графа Гончарова. Нужно было быть слепым или тупым, чтобы ничего не понять. Ты по-прежнему в него влюблен? Мирослав отвел взгляд, чувствуя, как его щеки заливает горячая краска. Он думал, что все его юношеские мечты так и остались тайной, ведь даже брату ничего никогда не рассказывал. — Если и так, какая разница? — голос Мирослава был едва слышен. — Он и раньше меня не замечал, а уж теперь… Калека графу Гончарову точно не нужен. — Откуда ты знаешь? Ты с ним даже не разговаривал ни разу. Может, он заносчивый сукин сын и не стоит твоих чувств? — Нет, он не такой, — Мирослав вскочил на ноги, возмущенный словами брата. — Он гений тактики и стратегии. Он… — Можно подумать, гений не может быть сволочью. — Не может. Сволочь не стал бы заботиться о своих солдатах: он ел и спал с нами, делил с простыми солдатами все тяготы походной жизни. А ты знаешь, как прошел мой первый бой? Была середина зимы. Мы зашли в тыл второго корпуса Англов и встали в боевые порядки. Англы пошли в атаку. Наши пехотинцы атаку отбили. Потом была еще одна атака и еще. Пехота сражалась, а мы, кавалерия, стояли в стороне и возмущенно роптали, не понимая, почему нас не пускают в дело. И я был возмущен. Мне хотелось показать себя в бою, доказать, что я чего-то стою, а тут приходится стоять и ждать непонятно чего. И вот четвертая атака. Англы были так близко, что можно было рассмотреть знаки различия на их мундирах, и тут прозвучал сигнал на контратаку. Мы смели Англов словно лавина. Я плохо помню бой. Кровь, крики, даже две легкие раны я не сразу заметил, и кусты, в которых меня мучительно рвало от обилия крови и смертей. Гончаров проходил мимо. Просто проходил мимо и увидел меня, зеленого улана в крови и снегу, которым я пытался умыться и смыть кровь с рук. Он сунул мне в руки свою флягу с франкским коньяком и пошел дальше. — Не удивлюсь, если ты тот коньяк всю войну хранил, — Родислав по-доброму улыбнулся. — Хранил. Содержимое выпил, а флягу хранил. Она и теперь со мной. Не потерялась. Но я хотел не о том рассказать. После боя, вечером, когда мы отдыхали, ожидая ужина, кто-то из старших офицеров осмелился спросить у генерала Гончарова, совершавшего обход бивака, почему мы контратаковали только в четвертый раз? И он ответил: «Мы ждали, пока Англы, бегая взад-вперед, утрамбуют для нас снег».** Родислав рассмеялся, выслушав рассказ брата, да и тот перестал злиться и улыбнулся: — Теперь ты понимаешь, что такой человек не может быть сволочью и сукиным сыном? И мне все равно, какие слухи и сплетни ходят о нем в столице. — Понимаю. А еще надеюсь, что теперь ты точно не откажешь мне в помощи. — Я? Конечно не откажу. Что надо сделать? — Мирослав расправил плечи, показывая, что сделает все, что будет в его силах, и даже чуть больше, если это нужно брату. — Надо сыграть меня. Меня тут практически в ссылку отправили, назначив интендантом в приграничье, как раз к твоему Гончарову, и даже патент капитана выдали. Только я не могу оставить столицу. Причины рассказывать не буду, прости, не моя тайна, но даю слово, что это не прихоть. Придется ехать тебе. — Мне? Родик, ты с ума сошел? Я теперь калека, ни верхом скакать, ни саблей рубиться, какой из меня капитан? Я не годен для армейской службы. Да и похожесть наша после войны не абсолютная, сам понимаешь, — Мирослав легко коснулся правого виска. После того последнего боя и долгого выздоровления волосы на его висках стали седыми. — Ты же не в бой отправляешься. Интендант, пусть и в звании капитана, – это хозяйственник, человек, который должен достать и распределить, а не рубиться с врагами. Тебе верхом ездить даже не придется, не говоря уже о боевых действиях. Будешь сидеть в кабинете и вести приходно-расходные книги. — Но меня могут узнать, — попытался возразить Мирослав, но и этот аргумент был отвергнут. — Кто? В опальном столичном кутиле никто не опознает корнета Рогова, погибшего в бою с врагами империи от некромантского заклятия. Да вас даже сравнивать никто не подумает. А что касается твоего здоровья, возьмешь с собой Егора денщиком. Парень помощник местного лекаря и прекрасно знает, как делать отвары и мази, что необходимы тебе, а главное, он умеет держать язык за зубами. — Ну, я не знаю, — Мирослав еще колебался, но Родислав уже видел, он согласится. Хотя бы ради возможности еще раз встретить свою тайную любовь, графа Гончарова, согласится. — Ты только веди себя нагло и самоуверенно, и все будет хорошо. А там глядишь, Гончаров падет к твоим ногам и сделает брачное предложение. — Родька, что за глупости. Даже если он… — Мирослав запнулся, покраснев, — нам все равно брак не одобрят. По нашим законам мужской брак возможен, только если оба дворянина не являются наследниками, а он граф. Какой уж тут брак. — Посмотрим, — рассмеялся Родислав, — а теперь давай обговорим детали. Когда обсуждение было окончено, за окном занимался рассвет. — Скажи, Родик, а что для тебя дороже жизни? Во имя чего ты готов своей жизнью пожертвовать? — Мирослав, задумчиво глядел на алую полосу, разрастающуюся на востоке, голос его звучал тихо, но поднимающийся из кресла Родислав его прекрасно услышал. Он задумался на мгновение: — Победа. Победа — то, ради чего я готов жизнь отдать. А ты? — Любовь. В ответе брата Родислав не сомневался, как и в том, что Мирослав сделает все, чтобы прикрыть его, ведь любовь бывает разная: к брату, к родине, к детям, к любимому человеку.