Alcedo

— Нет, нет, нет, нет, нет, — заполошно шептал Чонгук, уложив голову Тэхёна на свои колени, оставляя алые разводы на белоснежных волосах испачканными в крови руками. — Чэнэктэ, пожалуйста, пожалуйста, чэнэктэ, — сжал ладошками ладонь Тэхёна с остывающим сердцем и приложил к зияющей ране. Он больше не знал, как жить. Метка на шее жгла льдистым бесконечным холодом, в котором предстояло теперь существовать крошечной одинокой птице. Омега бережно опустил голову урпана на песок, ласково погладил любимое лицо — тусклым немигающим взглядом альфа смотрел в ясное небо, складка меж бровей разгладилась. На коленях подполз ближе к груди, бережно взял сердце из мёртвой руки и попытался вернуть его туда, где ему положено биться. Скользкие от крови руки не удержали. Оно упало. На колени Чонгуку. И зимородок горько заплакал. Крупные прозрачные капли потекли по грязным щекам, оставляя бледно-розовые полосы. Чонгук переплёл свои измазанные кровью и землёй пальцы с тэхёновыми, макушкой упёрся в плечо альфы и зарыдал взахлёб. Горячие слёзы падали падали прямо на безжизненное сердце, а Чонгук словно выплакивал свою душу и жизнь, безутешно убиваясь по тому, кого больше не будет рядом. Тонкая змейка жемчужного тумана возникла в воздухе из ниоткуда, закружилась водоворотом, ширясь и вздуваясь, заклубилась серо, а когда рессеялась пелена, стояли на берегу двое. Оба высокие, величавые, лицом подобные, но разная сила в них чуялась. В светлом одеянии, седовласый Сэвэки и силу источал такую же светлую, тогда как брат его Харги, весь в чёрном, тёмным владыкой являлся. — Кун-га , — ласково тронул чонгуково плечо Сэвэки. — Истинная любовь твоя призвала нас. Чонгук поднял голову, заплаканными глазами, из которых продолжали катиться слёзы, посмотрел на них — это что, сон? Или он уже умер? — Нет, это не сон и ты не умер, птенец, — буркнул Харги, неприязненно зыркнув на омегу. — Проклятье моё кровью смыто, в тот же миг мне ведомо стало, долг отдан. Это братец мой, завсегда слабость питая к любовям истинным, и меня с собой притянул. — Ох, лукавишь, акин , — рассмеялся Сэвэки. — Изначально каков уговор был? — Слёзы истинной любви, смешавшись с кровью добровольной жертвы, даруют новую жизнь, — проворчал Харги, видимо, не в первый раз повторяя эти слова. — Хватит мешкать, будто другого дела нет, кроме как лясы точить! — Быть посему! — хлопнул в ладоши Сэвэки. Чонгук неверяще зажмурился — слишком много испытаний для исстрадавшейся души в один день, а солнце ещё только поднялось к зениту. Он боялся принять надежду, дарованую ему богами, и так жаждал её! Ах, обернуться бы птицей, взвиться в самую высь, под палящие лучи, как тот зимородок из сказки, которую когда-то давно рассказывала ему мама... И лететь, лететь, лететь изо всех сил, ни о чём не думая… Он не видел, как бусиэ-прислужники утащили то, что осталось от проклятого шамана, как тёмный и светлый стали по бокам тела урпана, как Сэвеки мановением руки вернул сердце на предназначенное место, как оба склонились, положили ладони на грудь Тэхёна и золотистые искорки, стекая с пальцев, заплясали по бледной коже альфы. Он открыл глаза только тогда, когда почувствовал, как Тэхён сжимает его руку своей. Ни Сэвэки, ни Харги как будто и не было мгновением раньше. Только Тэхён, его Тэхён, тёплый, дышит, смотрит ясными голубыми глазами, дышит!!! И Чонгук, измученный, чумазый, который нашёл, потерял и снова обрёл, больше не имел сил заплакать. Слёзы потекли сами. Тэхён придвинулся ближе, повернулся на бок, встал на колени вплотную к Чонгуку.. — Мороно, мой драгоценный мороно, — зашептал альфа, взяв в ладони лицо омеги и покрывая поцелуями испачканный лоб, грязные щёки и мокрые глаза. —Чэнэктэ…— только и смог просипеть Чонгук, а после тихонько и слабо издал подобие смеха. — Всё хорошо, Чонгук, всё хорошо, — повторял Тэхён, обнимая прильнувшего к нему зимордка, целуя растрёпанную макушку. Перемазанные кровью с ног до головы, они не могли надышаться друг другом и не было больше в среднем мире силы, способной оторвать одного от другого. — Мороно, мы так и не выпили чаю, — ласково промурлыкал альфа. — Только сперва искупаемся. И нужно постирать и сменить одежду. — Вряд ли я сегодня смогу подняться, полдня отстояв на коленях, — Чонгук болезненно поморщился. Тэхён усмехнулся, встал на ноги и аккуратно поднял Чонгука на руки; тот мученически закряхтел и вцепился в шею альфы. Теперь уж урпан ни за что на свете не отпустит свою чипичу, будет держать крепко, никому не отдаст. ***** Через четыре года. …Август в тайге нехотя уступал свои права осени. Среди тёмно-зелёных кедров и елей желтели золотыми мазками лиственницы. Бурый ковёр из опавшей хвои мягко пружинил под ногами, когда альфа подошёл к их небольшому поселению. Парочка чумов, в которых жили о-мамы и Тэхён с Чонгуком, со временем обросли ещё десятком — у каждой семьи был свой путь сюда, не всегда лёгкий, и своя история, ни разу не сладкая. Думали ли Солига с Иманой много лет назад, когда соплеменники изгнали посмевших открыто полюбить друг друга омег, что станут старейшинами такого пёстрого разномастного племени? Альфа Сокджин, смешливая шумная гагара, против воли родителей выбрал в мужья робкого омегу-беркута Намджуна, который рядом с ним становился таким же громкоголосым; так, что их бурные выяснения, кто кого больше любит, были слышны всему поселению, да пух и перья летали. Омега Юнги, который не смог ужиться с сородичами-рысями по причине отвратительного склочного характера, стал мягким и ласковым, найдя своих альф — бобра Хосока и лиса Чимина. Неразлучная троица только начинала обживаться на новом месте, ожидая появление первенца. Гёнхи и Гудейкон , волки-альфы, появились зимним морозным утром. Гудейкон тащил на плечах Гёнхи, хотя сам выглядел ненамного лучше — оба израненные, избитые, в порванной одежде. О предшествующих этому событиях они не распространялись. Просто попросили разрешения остаться, не скрывая свою нежную привязанность друг к другу. У каждого были своя боль и своя радость. И они все учились жить в согласии и уважении. Тэхён почти подошёл к своему чуму, когда навстречу ему высыпали дети, заметусились радостно при виде отца и запищали втроём одновременно. — Папин любимый муксун! И мы тоже любим муксун! — Отец, ты обещал насобирать малины! — Можно поиграть возле того большого дерева, где живёт совушка? — А ну цыц, горошинки! — постарался придать строгости своему голосу альфа. Три пары агатовых глаз уставились на него, три пары круглых ушек прижались к белоснежным с лазоревыми прядями пушистым волосам, три полосатых хвостика грустно повисли. — Будет вам муксун и малина, сильно не шумите, совушка спит, дальше большой пихты не заходить, — нет, строгий отец это определённо не про Тэхёна. Три одновременных кивка и ребятня помчалась к облюбованному для игр месту, мелькая светлыми макушками в зарослях багульника. — Сколько ещё ты будешь называть их горошинками? — засмеялся подошедший Чонгук. — До тех пор, пока не появится ягодка, — хмыкнул Тэхён и поцеловал мужа в губы. — Надеюсь, это и вправду омега, — со вздохом произнёс зимородок, оглаживая внушительный животик. — Или два, а лучше три, — разулыбался урпан, отдавая рыбу Чонгуку. — Смилуйся Сэвэки, я не хочу проходить через это снова, — закатил глаза тот. Беременность делала его черты ещё более нежными, движения — плавными, и весь он был такой округлый и очаровательный, что налюбоваться им стало ещё более невозможно, чем в их первую встречу. — Мороно, я так сильно люблю тебя, — промурчал альфа, раскрывая объятия. Чонгук прижался к нему, насколько позволял живот, в одной руке держа рыбу, другой наминая полукружье медвежьего уха. — Я знаю, чэнэктэ, я знаю, — потянулся к метке на шее, глубоко вдохнул, в удовлетворении прикрыл глаза. — Люблю тебя, всегда. — Всегда, — повторил Тэхён. — Пойдём, я помогу тебе справиться с этой рыбкой. Хитро подмигнув мужу, заработал подзатыльник и несколько ворчливых слов о своей ненасытности. Тэхён чистил рыбу, а Чонгук смотрел, смотрел, как ловкие пальцы управляются с тушкой и ножом, как солнечные лучи гуляют по белоснежным волосам, и понимал, что не нужно быть никакой птицей из сказки, чтобы стать абсолютно счастливым. Вот оно, его счастье, готовит муксуна, играет под раскидистой пихтой, толкается крошечными ножками в животе. А больше ничего и не надо. Ну разве что кусочек жареной рыбки?