Alcedo

Безымянный тот шаман, к которому шёл альфа, жил в глухой тайге. Среди вековечных деревьев, под пологом тёмных разлапистых елей, в том месте, куда едва проникали одинокие блики света, стоял шаманский чум. Скудный подлесок из скрюченных крушин и рябинок с чахлой травой отчаянно пытался выжить в этом месте без красок и солнца. Только мох на камнях, давящая тоска и жуткая тишина, изредка нарушаемая звуками колотушки и бубна. Не было возле чума того ни дэрпэ, ни онанга . Ни единого амулета, ни одного мугды на толстых шкурах чума. Ибо шаман тот нарушил устои трёх миров, не желая подчиняться заведённому порядку. Рождённый раньше срока, слабый альфа сумел выжить. Смилостивились над ним духи. Но на третью зиму его пришли морозы лютые, а с ними голод. По жестокому обычаю оставлен был лишний рот в тайге замерзать. А поскольку именем уже был наречён, превратился в ангиака . В скитаниях семью свою нашёл и отомстил жестоко, истребив всё племя. Но не было ему покоя, чёрная злоба переполняла его безбрежно, выплёскиваясь и отравляя всё вокруг. Бродил он по тайге, пока не встретил Калира , лениво обходящего свои владения. В бесноватой ярости ухватил ангиак Калира за хвост, да тот даже не заметил, отмахнулся и дальше пошёл. А к ангиаку часть силы магической перешла, получил он способность расти, превратившись в бусиэ и оборачиваться чёрным оленем. Желание заимел великое вернуться в средний мир в человеческом обличьи, стал шаманом самоназванным безымянным. Ибо имя свое давно утратил в безумной злобе. Довелось шаману как-то излечить дочь старейшины племени от страшной хвори, так тот от великой радости праздник устроил и шамана пригласил, уважил, будучи уверен, что тот приглашения не примет. Но появился шаман в разгар веселья. Смолкли шутки и смех, словно мерзлотой повеяло. Ухмыльнувшись притихшим людям, увидал шаман Чонгука — юный зимородок стоял, не склонив голову, но не в силах отвести очей, как бездна тёмных, от багровых глаз шамана. Откуда только взялась в тайге эта птица диковинная? Манящая, прекрасная, притяжение пробудившая, доселе неведомое. Вспыхнуло в груди у шамана жгуче, возжелал со всей страстью омегу лазоревого. Не мешкая, подошёл к Чонгуку, с собою позвал. — Альцедо , стань моим. Ни в чём не будешь знать отказа! Луну с неба достану! Бивни Сэли принесу! Вспыхнули щёки Чонгука алым бересклетом, но глаз агатовых не отвёл, отвечая твёрдо: — Всего шестнадцать зим мне, рано об альфах думать. Да и общине без меня туго придется, я тут главный рыболов. Разозлился шаман, покинул стойбище. Обернулся оленем кровавым да ярился в тайге, убивая без разбору и зверя, и птицу. Неведомо точно, через срок какой недолгий, только пало под гневом его безумным и Чонгука поселение — всех убил кровавый олень, всё разорил. Чонгук в час тот на рыбалку отлучился. А когда довольный, с уловом богатым вернулся, нашёл только тела растерзанные да пепелище, где было родное стойбище. Ноги сами понесли зимородка к реке, кормилице, что всегда душу ласкала гладью своей да силой целебной. От горя и страха в беспамятстве бежал Чонгук от места кровавого по берегу речному, незнамо куда. Море слёз по пути выплакал. А когда очутился в устье реки, что в озеро свои воды принесла, нутром почуял, что тут его пристанище теперь. Жить ему в месте, где Ейка с Ядуном милуются. Не ведал Чонгук, что из чащи с другого берега смотрят на него глаза багровые с вожделением. Только плечами зябко вздрогнул, словно мороз почуяв. И того не ведал, что владел шаман уменьем частицу души своей тёмной в птицу вселить да глазами её озирать . И повадился шаман с того дня промышлять надзором, грязные мысли свои лелея. Не мог понять, почему омегу тронуть не смеет, то разнотравным мёдом у его ног растечься желая, то клыками жалить альфьими, метку сокровенную припечатывая, вожделея. Мыслил, как умолять омегу станет: ”Смягчись, словно мех отборного соболя, стань нежным, как печень налима!” Смотрел, как устраивает зимородок нору свою. Как рыболовничает, замерев на присаде . Как, довольно улыбаясь, раскладывает выменянные нехитрые пожитки, а после, при свете костра, распускает свою длинную косу и медленно расчёсывает гребнем костяным волосы, блестящие расплавленным ониксом и лазурью. Смотрел и насмотреться не мог в жажде неутолимой.