Супруг моря

Мне недолго оставалось до восемнадцати, когда матушка впервые заговорила о том, что скоро мне пора будет жениться. Как и всякого юношу, эта мысль взволновала меня, хоть никогда раньше я не задумывался о женщинах и всяческой с ними близости. Пока мои сверстники без конца обсуждали наряды и девушек, меня куда больше влекли книги о далеких веках и странах. И пусть это было странным увлечением для молодого юноши в те годы, в скудной библиотеке при школе, где учились только девочки (поселение наше было мало, и школы для мальчиков в нем не имелось, так что грамоте я выучился дома, ибо даже своей церкви, где азам могли бы учить всех, у нас не было), меня всегда встречали приветливо и позволяли мне брать книги, ведь чтецом я был крайне аккуратным. И все же несмотря на мою незаинтересованность в сильном поле, я не мог теперь не задумываться о том, кто из них мог бы стать моей супругой. Поселение наше располагалось на острове и было единственным на нем. Было нас не больше двухсот человек, все знали друг друга, и кого бы ни выбрала для меня матушка, ни одна из кандидатур не станет для меня сюрпризом. Так мне казалось, по крайней мере, в то воскресное утро, когда впервые матушка завела разговор. До восемнадцатилетия мне оставалось меньше месяца, я родился в разгар короткого северного лета, когда в наших широтах ночь наступает лишь на три часа в сутки. Больше матушка пока не поднимала эту тему, и я не задавал ей вопросов, смиренно ожидая ее решения. Я уже и думать забыл о супружестве. Мой день рождения мы отпраздновали семьей и друзьями. Это был редкий год, когда матушка была с нами, не выйдя в море, и ее присутствие оказалось для меня самым приятным подарком. На следующий вечер она пришла в мою комнату и недолго молча стояла, смотря на меня. После она велела мне одеваться и сказала, что нам нужно заглянуть кое к кому в гости. В ее огрубевших от жизни в море чертах я увидел какую-то непонятную мне пока встревоженную тоску, но еще суровую рыбацкую решимость. Не переча ей, я оделся, и вместе мы вышли из дома. Вечер стоял уже поздний, судя по часам, но это совсем не ощущалось. Солнце светило ярко и даже на редкость тепло. Как оказалось, шли мы навестить ближайшего соседа. Нашим соседом был немолодой уже, но все еще очень красивый мужчина, несмотря на всегда преследовавшую его бледность и почти болезную худобу. Звали его необычным для наших широт именем Уильям Он жил один, но при этом никогда не испытывал ни в чем недостатка, и жительницы нашего острова питали к нему большое уважение, отгоняя от него всяких чужих людей, волею судьбы оказавшихся в наших краях. Он был женат, все свои об этом знали, но ни я, ни кто-либо еще из молодого поколения никогда не видел его жены. Это нас, впрочем, удивляло мало. Главным нашим промыслом было рыболовство, и женщины подолгу могли пропадать в непредсказуемых северных водах. Иной раз я не видел свою матушку неделями, и всегда она со своей командой возвращалась с тоннами свежайшей крупной рыбы, а после и деньгами за выручку с таких роскошных уловов. Наши воды были богаты и удивительно к нам милосердны. Пока с других разбросанных вокруг островов доносились печальные вести о затонувших в непогоду рыбацких судах, погибших рыбачках и скудных уловах, мы никогда не знали подобных бед. Матушка рассказывала мне, что последней погибшей в море рыбачкой была прабабка Уильяма. — Ты выслушаешь все, что он тебе скажет, — сказала мне матушка на пороге его дома. — И сделаешь все, что он скажет. А после вернешься домой. Я кивнул. Страха я не испытывал, мною овладело любопытствующее волнение. Хоть завязка эта напоминала завязку некоего готического романа, коими я зачитывался пару лет назад, дом Уильяма нельзя было назвать жутким или мрачным. Сам Уильям, выглянувший на стук в дверь, тоже не отличался никакой загадочностью своего образа. Только бледностью и усталостью он напоминал романтического героя книги. Уильям проводил меня в комнату и усадил возле себя. — Я расскажу тебе кое-что, дитя, — сказал он и взял мою ладонь в свои. Я вздрогнул. Его руки оказались холоднее зимнего моря. — Я хочу, чтобы ты внимательно послушал все, что я скажу тебе, не перебивая и не задавая вопросов, ибо от этого зависит все наше благополучие, и много лет спустя ты и сам будешь на моем месте. Я напряженно кивнул. Вот, что он рассказал мне: Давным-давно люди начали сватать своих мужчин за морских дев. Традиция эта восходила к язычеству наших предков, гораздо более древнему, чем захватившее Европу христианство. Такие браки приносили нам процветание с незапамятных времен, ибо морские девы владели секретами природы, какими люди на биологическом уровне не способны овладеть. В обмен на людских супругов они охотно делились этими секретами с людьми, защищали нас, пригоняли рыбу в наши сети, укрывали от всех бед и несчастий. Своих супругов и их семьи они одаривали бесчисленными богатствами. И страшный гнев ждал тех, кто, поклявшись соблюдать договоренность, нарушал ее. Они были расой гораздо более древней, чем люди. Еще когда человечество переживало свое зарождение, они уже строили свои монументальные подводные города. Мне непонятно было только, как они размножались тогда, когда люди еще едва ли были людьми, когда наши народы не заключили еще эту древнюю страшную сделку. Вероятно, были у морских дев и свои мужчины. Такие договоренности и сделки впервые начали заключаться на островах далекой Полинезии, о которой я читал в книгах из школьной библиотеки. Первооткрывательницы и мореплавательницы узнавали о них и, желая принести процветание в свой дом, разносили весть о них по свету, пусть и делали это опасливым шепотом. В наших северных краях впервые о морских девах узнала мореплавательница, жившая в конце семнадцатого века. Морю она отдала собственного мужа. С тех далеких пор неизменно один из мужчин на острове становился супругом моря. Так поэтично называли их в давние времена. — Каждое полнолуние и новолуние ты должен будешь встречаться с ней, — сказал Уильям, а я все еще сидел и пораженно молчал, свыкаясь со своей судьбой. — И в холодное лето, и в страшную зимнюю стужу… впрочем, тебе не нужно страшиться погоды, ты не заболеешь. Я еще какое-то время не мог найти слов, потрясенный и взволнованный до глубины души. В итоге я сумел спросить только: — Это больно? Недолго он молчал, и это молчание напугало меня. — Она не будет с тобой жестока, — сказал он наконец. — Тебе повезло, дитя. Мне было тринадцать, когда меня отдали морю в мужья. Я вздрогнул. — Помни о том, что они очень ревнивы, — сказал он, — она не потерпит другой женщины рядом с тобой. Ты отдан морю. Ты женишься на ней и никогда не познаешь человека. Слушай, что ты должен будешь сделать, когда взойдет полная луна. Как и велел мне Уильям, в ночь полной луны я вышел из дома, стоило тьме вступить в свои права. Я крался, точно вор, боясь попасться на глаза кому-то из домочадцев, словно делаю что-то стыдное и предосудительное. Я был в одной лишь прозрачной ночной сорочке, и ветер сразу же пробрал до костей, а соленый воздух стянул кожу. Берег находился не так далеко от домов. Я мог видеть их отсюда, и оттого мое сердце было не слишком встревожено тем, что я отправился к морю в полном одиночестве в глухой ночи. Чем-то зловещим тянуло от воды, когда я остановился, не доходя до нее несколько шагов, и замер, прижимая руки к груди. Воды неспокойно чернели. Ветер гонял по ним крупную рябь. И вдруг волны разошлись! Она поднялась из темных холодных вод, точно ждала меня все это время. Я замер, боясь сделать вдох, и, должно быть, отшатнулся, потому что едва не оступился. Ноги утопали в холодном черном песке, дул промозглый ветер, нещадно забираясь под легкую прозрачную ткань ночной сорочки, но холода я больше не чувствовал. Несмотря на то, что меня не бросили в морскую пучину без наставлений и подготовки, точно котенка, которого собираются утопить, я оказался не готов. Мне трудно описать, что я увидел, трудно даже теперь, когда я виделся со своей морской женой уже бесчисленное количество раз. Огромная фигура имела человекоподобные очертания, и все же человеком она не была. Больше любого самого крепкого и рослого человека, она вздымалась над пенящейся водой, горбя покатые плечи. В неверном свете полной луны я различал ее плавник, торчащий из спины, колючий, точно у окуня. Он же продолжался на большой круглой голове. Рот не закрывался, виднелись толстые рыбьи губы и ряды острых зубов. Мне не различить было цвет ее чешуйчатой кожи. Руки, куда длиннее, чем у человека, доставали, похоже, до колен, впрочем, она горбилась, так что, может, это было лишь визуальным обманом. Я остался стоять недвижимо, даже дыша через раз и смотря на нее огромными глазами. На них против воли навернулись слезы. Если бы я умел молиться христианскому богу, я бы, возможно, обратился бы к этой молитве, но наше поселение далеко было от этой монотеистической религии, и я воочию теперь видел, почему. Тьма морских пучин смотрела на меня желтыми глазами! Вся океаническая мощь темным неведомых глубин стояла передо мной, а я застыл, онемевший и на долгие мгновения обезумевший. Ни один человеческий рассудок не способен выдержать такого напора и осознания. А я должен был стать ей мужем. Эта мысль отрезвила меня, и я вновь ощутил пробирающий до костей холод. А она двинулась на меня, вышла из воды, ступила на черный песок. Меж длинных пальцев у нее натянулись перепонки. Она подошла, возвышаясь надо мной. Я едва дотягивался ей до уровня груди. Большая лапа протянулась ко мне. Я задержал дыхание, лицо мое обжигало слезами, губы мои дрожали, а ноги едва держали ставшее неуклюжим съежившееся тело. Я, должно быть, несколько раз лишался чувств. Как Уильям и сказал мне, она не была со мной жестока, ибо все, что происходило и все, что я ощущал, было не от ее жестокости, а лишь от того, насколько далеки мы друг от друга природно. Ее кожа была склизкой, холодной и покрытой прочной чешуей, ее огромные лапищи обладали невероятной силой, а когти были той же длины, что мои пальцы. Если она и знала, что такое нежность и осторожность, то не смогла проявить их при всем желании, если бы оно у нее было. Пытка — в тот момент все это еще казалось мне пыткой — не продолжилась долго, ведь солнце в это время года скрывалось за горизонтом не более, чем на три часа, а ночная тьма длилась и того меньше. Дорогу домой я не запомнил, но уже едва-едва показалось утреннее зарево, и больше всего я боялся, что кто-то найдет меня в таком виде: в мокрой прозрачной сорочке, с расплетенными волосами и облепленным черным песком и рыбьей слизью. Дома я, кажется, горько плакал до позднего утра, и мне хотелось проклясть Уильяма, и весь наш остров, и больше всего — матушку, что подложила меня под такую страшную тварь, что обрекла меня на жизнь, полную невыносимых страданий, лишающих рассудка… Я представлял, что так будет теперь всегда, что никогда я не познаю человеческого тепла и радости отцовства, никогда супруга не приласкает меня, никогда не будет у нас общего быта… Я был законным супругом моря, но не знал только, в глазах какого закона. Вскоре после моего венчания Уильям пропал из поселения. Матушка, не глядя на меня, сказала, что он ушел в море, и я все понял тогда, понял, как окончится моя жизнь среди людей, когда придет время. На следующую нашу встречу я шел, точно на казнь. Она явилась не с пустыми руками. Как хотелось отвергнуть мне принесенные ею побрякушки! Разве можно было купить меня украшениями, когда душа и тело мое терзались столь мучительно, а рассудок мутнел, пока я лежал там, в ледяных водах, и мог смотреть лишь в огромные желтые глаза? Но я не мог отвергнуть ее подарки, как не мог отвергнуть и ее саму. Я перестал выходить из дома. Ни матушка, ни сестры не разговаривали со мной. Я подолгу мог оставаться один в своей комнате, отказываясь от еды, и в странной апатичной меланхолии смотреть на следы, оставленные ей на коже. Я оставил книги и все прочие свои любимые занятия. Все потеряло для меня смысл, но, впрочем, ненадолго. Уже скоро я с удивлением понял, что привыкаю. Неожиданно для себя я начал черпать в наших встречах странное ни разу не испытанное мной доселе удовольствие. Должно быть, тело мое свыклось и подстроилось под происходившее, пусть разум еще упрямился. Теперь я оглядываюсь на это с легкой практически ностальгической усмешкой. Как мог я думать о наших встречах и том, что происходило, как о пытке, когда это было величайшим даром, никому из других мужчин не доступным? Я знал, как иные мужья жалуются на свое супружеское ложе, но мне же жаловаться было больше не о чем. Мне понадобилось время, чтобы разглядеть свою супругу, но когда я сумел сделать это, то понял, как повезло мне и как мне должно гордиться. Зимой, когда солнце вставало лишь на три часа, когда ночь властвовала над нашим островом почти целые сутки, те же сутки могла властвовать надо мной моя морская супруга. Никогда раньше я не испытывал столь греховной нечестивой похоти, никогда раньше не понимал, почему христианство назвало ее одним из семи смертных грехов. Весь остальной мир исчезал для меня, когда мы оставались с ней вдвоем на черном песке, омываемые ледяными водами. Тот тошнотворный ужас и те мои рыдания первых наших нескольких свиданий казались теперь просто сном, а я сам себе виделся глупым. В ее огромных сильных лапах мною безраздельно владело такое сладострастие, какое ни один мужчина не испытал бы с человеком. Я возвращался домой обессиленный, измученный и продрогший, вспоминая о холоде, лишь когда оказывался в четырех стенах. Я вспоминал, с какой смиренной печалью Уильям рассказывал мне о нашей судьбе. Должно быть, мне действительно повезло, и на мое отношение ко всему этому сказался мой возраст. Я почти любил ее теперь, мою морскую жену. Я научился держаться за ее скользкую чешую, я привык даже к ее запаху рыбного рынка в летний день. Я начал понимать ее эмоции. Мы все еще не говорили друг с другом, хотя я знал, что говорить она способна, а ума в ее большой голове куда больше, чем в скоротечных человеческих мозгах. Впрочем, иногда, когда наши тела сплетались, когда она поглощала меня собой, мне казалось, что я слышу и понимаю слова языка, которого никогда не знал и не учил. Не смущенный больше своим новым положением, я не стеснялся теперь носить подарки, которые жена приносила мне из морских глубин. Я надевал ожерелья и серьги, сделанные столь искусно, что всякому очевидна была непричастность человеческих рук к их созданию. Я укрывал плечи и покрывал голову роскошными пурпурными тканями, сделанными из неизвестных человечеству материалов и окрашенных добытым из раковин красителем. И все соседки, все жительницы нашего поселения, все они знали теперь, чей я супруг. Мне приятна была исключительность моего положения. Дела моей матушки пошли в гору, стоило ей обзавестись столь могущественной снохой. Я жил там же, где и до своего морского брака, и наш дом пришел в самый настоящий расцвет. Мы не испытывали никакого недостатка в деньгах, и все же мне не приходилось больше платить в лавках. Их хозяйки отдавали мне товары бесплатно. Ото всех я чувствовал какое-то невиданное мною доселе уважение. Оно же, впрочем, дистанцировало меня от людей. Я заметил, как матушка стала реже говорить со мной, мои сестры старались не оставаться со мной в одной комнате, соседки прятали глаза и не смотрели на меня. Даже мои друзья-сверстники, большинство из которых все еще неженаты, будто теперь боялись меня. Я же не боялся никого. Я чувствовал себя всемогущим. Одиночество меня не пугало. Мне жаль было лишь, что с супругой встречи возможны только дважды в лунный цикл. А лето вовсе стало мне противно, ибо ночь была столь коротка, что встречи наши оказывались мучительно мимолетны. Я вспоминал, как Уильям предупреждал меня о ревнивости морских дев и о том, как я не должен буду хранить ей верность, таким тоном, будто считал это трудной задачей. Но как мог я смотреть на других, теплокровных, женщин, как мог я желать близости с ними? Ни одна из них не сравнилась бы с моей морской супругой, с ее силой, умом и ненасытностью страсти! Мне казалось, чем ближе мы становимся, чем лучше мы узнаем друг друга, тем богаче наполняются наши сети. Поселение не испытывало недостатка ни в чем. Мы легко проживали суровые зимы, нас обходили вспышки массовых болезней, что нападали на соседние острова и распространялись морячками. Вскоре я научился понимать язык своей супруги, пусть все еще не мог на нем говорить, звуки мой неловкий человеческий рот рождал совершенно неправильные, и она не понимала ничего из того, что я пытаюсь донести до нее. Но она научила меня слушать и понимать, и после — даже читать. Какие невероятные знания открывались передо мной! С каждым годом за такие дары я любил ее все больше. Я познавал историю ее невероятного народа, я узнавал о юности Земли и миллионах и миллионах лет, за которые возводились и расцветали подводные города. И я знал, что однажды увижу их вживую, и не мог дождаться, когда жена заберет меня туда. Ей приятно было мое нетерпение. Она говорила, что покажет мне величайшие храмы и площади, места, где она родилась — от такого же человека, как и я… — и где росла, где воспитывалась и училась. Все это захватывало мое живое воображение, и я чувствовал себя, точно в детстве, когда впервые научился читать бегло и когда мне открылась школьная библиотека… как смешно теперь было думать о том, что когда-то та захудалая жалкая коллекция книжонок казалась мне огромной, какой вовек не прочесть! Жадно я думал о том, какие громадные и богатые библиотеки должны быть там, в подводных городах. Я мечтал познать все, что они только способны предложить, и, может, даже больше. Кто бы мог подумать, но в подводных глубинных городах мужчины, как сказала мне моя супруга, могли быть учеными, и никто там не препятствовал достижению высот и развитию их разума. Но дело было, конечно, не только в древних соблазнительных знаниях. Наши страстные супружеские ночи не проходили даром, и я знал, что давно уже являюсь отцом, но наши дочери не покидали пределов глубинного города. Я увижу их уже скоро. Все, что я изложил выше, происходило во времена моей юности. Уже завтра сын одной из моих сестер придет в ночи на черный берег. Я настоял на том, чтобы подождать, пока тело его сформируется, а разум окрепнет достаточно, чтобы печаль изуродованной юности неготового к браку Уильяма не коснулась его, ибо я желаю, чтобы мой племянник познал такое же счастье, какое познал за свою жизнь я. Именно для этого я изложил все это на бумаге и сегодня я передам это сестре, а она отдаст рукопись своему сыну. Завтрашней ночью он женится на море, и вскоре супруга заберет меня с собой.