Засевая

В день, когда наступает её час, она медлит. Поля и пахота, песни и тайные вздохи ― всё незримо замирает на миг. В песнях и стишках это подмечают как «дар Зелёною красы», «юностью одаряющая», «здоровье, как у снова юной». Сейчас уже никто не зовёт её вслух настоящим именем ― только все зрячие с рождения знают эту зелень, прозвище ― и знак, знак времени. Периода. Предвкушения, которому они угождают поколениями — дабы не знать никогда, коли она выйдет из леса, как возьмёт свою жертву, как прорастёт во все разумы, как не укроется снегами и зимами ими узретое. Чтобы не умолять о милости, о малой плате как те, кто первые корчевали пни в этих землях. Они рисуют зеленые глаза на ладонях, обращаясь к её идолу на рассвете: чтобы научить всех не бросать взгляда глазами настоящими. Смотрят на небо, целуют подол юному сыну волхвующей, которую ныне прячут другие личины: после назначения она появится, неотличимая среди травяных масок и одетая в сплошное полотно из коричневых верхушек осоки, как и восемь остальных, немуженатых. Тогда-то и начинается действо. Оно всегда одинаково: с этажа выпархивают юноши в белых птичьих масках — белёные юбки, вместо крыльев цветные платки по колено. Лишь поверенные волховицы ловят каждого: отсидевшегося до срока, «птичкою в силки». Ахает лишь один ― которого не тронут. Это его укроют по самые лодыжки полотном в белых перьях, как и каждые три пахоты подряд. Это ему пообещают свободу. Это его в знак освобождения возведут на помост, и все “пойманные” раскрасят ему лицо, шею и ладони в виде алых и синих цветов, запевая о «ты как цветок здесь первый в поле». Это он, весь в белом пуху накидки, с венком из одних белесых одуванчиков в глинисто-рыжих косах, будет един и ярок среди русых да светлых пучков волос ― единственный оставшийся жених. Избран среди других, невольных: те светлят волосы тайком, не говоря никогда, не смея думать — нет-нет, не в этот раз, не в этот раз несут нас. И вот он ступает на черный угольный круг. Стихают все песни, замирая ― это падают все одежды под накидкой, вся белизна, все вышитые голубыми грубыми нитками на рубахе облака и кусты. Нельзя ткать «Её цветом» — вот как говорил ему с малых лет избранный волхвующей, уча «пташек из небесного терема». Лишь зеленую ленту повяжут ему на лодыжки да запястья, шепча заклятие да окуривая мятой: священной, яркой, от дурного ― и посадят на седло, чтобы видели его белые колени, белые пальцы, сжавшие коротко связанные узелки «на удачу». Лишь дойдя до озера, они сожгут над синеющей гладью маску: у священного камня зарежут трёх зайцев и лишь тогда, отвадив «тварей, что против Зелёной», которых видят лишь жуткими и снежными, с когтями цвета льдов на озёрах, начнут пир. В этот раз волхвующая будет крутиться среди хоровода, а возглавит его лишь он ― Нетронутый, жених, что с «поры» сватовства не знал касания женской руки. Лишь двенадцать кругов спустя ― меньше на один период пахоты, чем он ступает не как обычный раб по этим землям ― седло прекратит кататься по плечам, спадёт последний цветок с одуванчика. Разобьется каждый раз наполненный после очередного круга кувшин, и главный красавец деревни преклонит колена: в дар будет лишь один кубок. Пьёт его каждый на свой лад: мелкими глотками, резко, не смея коснуться дивного солнечного блеска ладонью. В этот раз её Нетронутый Суженый запрокидывает голову на последнем глотке. Все вскакивают, крича: ― Лучший жених! Наш дарственный, славный! Прекраснее прочих! В этот раз он улыбается им томно, блаженнее предыдущих пяти ― мало было тем, кто запомнили лучшего в эту сотню пахот. Но ей нет ещё нужды выходить, гладить разумы смертных, хотя глаза видят её ту, зеленую поросль жизни, которую боятся ей отдать: но зря они боятся за детишек. Все провожают песнями её суженого. Продолжают пир, веселую игру, хороводы, игры с отгорающими кострами и пожелания сева. Лишь девять силуэтов несут на плечах самое ценное: отныне её “возлюбленный” ― точно птица, и ни за что не должен коснуться ступнями земли. И так до самой дороги, до края поля, где таится просека, на которую дозволено идти лишь при желтых листьях — якобы её это не разгневает, как если бы они подложили оскверненного в этих полях. Его оставляют на перекладинах, доселе прикрытых лишь соломою: тот шепчет лишь «она, она». Не время было их касаться до сей поры. Его ступни колышутся, он ерзает, не падая, его пятки нежней, светлее ног крестьянок, ибо их прятали, угождая её взору, его щёки розовеют, его взор всё беспечней ― три года на особый отвар, чтобы тот взял самого прекрасного и смиренного. В его голове лишь образ мутной зелени да листьев, которыми изображается каждый идол — фигура с ветвями рук, волосами из зелени по всему телу, с зеленым лицом той, кто улыбалась ему три вечера подряд, приводя с пастбища коз. Белому, прекрасному, за здоровье и красу на мелкие смертные нужды в услужение старосте не отданному. А приведшие его лишь стелят ложе своими разодранными масками, одеяниями, укрывая и без того сочные травы меж столбов в охранных знаках. Лишь обнажившись, они обступают его: самые крепкие, готовые, ведь лишь им дозволено сегодня просить о милости «нашу юную». Только принеся седло, его кладут на спину самой крепкой: та будет первая. Её жених смеётся, но пока тихо, шелестя своим замедлившимся нежным голосом ― ведь «лишь Зелёную обрадует тот, кто в мгновение из скромного станет полон томной неги». Она лишь смотрит сейчас из ветвей: нет, сейчас его просто держат за руки. Волхвующая ещё взывает ― не чуя, что она ждёт, ждёт свою опоенную отваром радость, своего суженого, своё решение не выходить, не смотреть, не прорастать в каждый беззащитный разум каждой травинкой и листком. Но та, кто взывала, уже отпела все призывы. Лишь затем она срывает кинжал с шеи, лишь затем она режет им завязки на накидке, лишь затем она черкает знак избранного на животе её жениха в форме дубового листа. Её суженый смеётся ― ныне качающийся в неге, бормочущий что-то о пришествии, одетый лишь в «ленты для жениха», которыми волхвующая привязывает его левое запястье низко к земле. Белый, нетронутый, в один день познающий всё, за чем не дозволено быть увиденным простому юноше. Теперь его нет нужды держать: только опрокинуть на спину, почти распиная между столбами. Перед тем, как быть первой, волхвующая подбирает небольшую флягу с земли, выливая её на живот ― чтобы кровь шипела, чтобы был белым юноша, которого раньше убивали, не понимая, что ей, Зелёной и Юной, мало вида его тела и крови. И лишь потом садится к её будущему жениху на лицо. Умело сжимает бедра ― её младшему сыну скоро придётся выбрать жену, поздновато для родов, и оттого она отступает, не давая себе им насытиться множество раз, как бы ни было неизменно её право и как ни были бы пока чужды боли её колени. Лишь затем жадные взоры ждут свой черед, кружась медленным шагом вместо танца: они уже знают, как она любит, чтобы никто не мельтешил ― их время с самого утра и до заката, а до рассвета и зенита ещё далеко. ― Засевая поле, засевая, ― отстонав, выдыхает над ним жрица. И ложится на свои одежды, наблюдая. Следующей идет самая старшая: та лишилась супруга, проклиная «белопушных тварей», наславших на него лихорадку этой зимой. Она хватает его везде, оставляет синие следы зубов, облизывает его соски ― всеобъемлюще, вырывая стоны и толчки в неё из мычащих звуков из так сладостно выгибающегося в прочных путах незагорелого тела. Разумеется, ей, пока смотрящей, этого мало ― теперь смертная со шрамом на лопатке жадно хватает губами его рот, ахает, когда ступни суженого щекочут товарки, тянуще просит ещё, сев на лицо второй раз: это так ей не хватило ласк сынка охотницы, вырвавшегося из её страстных рук. За её спиной любуется семенем третья: она доселе не видела его на мужчинах, даже когда подглядывала за юным отчимом. Ей не терпится трогать жениха между ног, щекотать травинкой, ведь отвар удался на славу и теперь она снова сможет «оседлать жеребчика», которого, дернувшегося от нетерпения предыдущей, держат двенадцать рук. Зелёная вглядывается пристальней: там, в его голове, она наконец-таки ненасытна, страстна, от неё невозможно убежать и невозможно отказаться, как от наказания и в то же время награды. Её жених томится, томится в лучшем виде: от стыда, который гнал бы без отвара прочь, и вожделея, как не знал иной радости нигде и никогда. На третьей он наконец-таки стонет, зовёт её, не осознавая, молит о продолжении или пощаде — теперь им мало было его трогать, смотреть, мечтать раздеть точно волхвующая. Они пластают его впятером по земле, хватают за волосы, вцепляются в трепетную плоть короткими ногтями, вынуждают запрокинуть лицо, всё яростнее мечтают взять, сделать своим, словно он равен их личному, отданному за договор с его матерью, жениху. Каждая борется за его стон ― о боли с мольбой или оттого что каждой мало было его семени в чреве? Они тешат её тем, что и ни за что не дадут сейчас ответа. Сейчас она, Зелёная, видится ему тысячами «женских ртов» и чрев, оскаливается той улыбкой, что есть на её идолах с самого его пленения здесь, обещает ему все страхи и все утехи мира ― как и те, кто наконец-таки взяли его. Зеленая снисходит лишь тогда, глядя на эти незрячие глаза, шарящие в попытках уцепиться ладони, стоны и попытки дернуться от ничего не осознающего жениха. Он беспомощен, прекрасен, старательно развращён страстными телами. Он запутан отваром и её проникающим в разум видением, не осознающ для своего положения, ибо глупо было слепить отваром юношей ранее ― она любит вглядываться в эти карие, «чужаковские», незрячие для истины глаза. Он стонет, подмахивает, отдёргиваясь при этом от иного касания ― неспособность осознать себя даёт насладиться его ощущениями, впитать его единым глотком вместе с яростной похотью всех собравшихся — его волосы держит довольная волхвующая. Она разрешает им не терпеть, как можно мимолётнее, не глядя, а касаясь своей силой каждого разума: им понадобится память об этом, когда они выносят желанное месяцами зимы дитя. От рассвета до заката: вот его удел окропить семенем эти земли, дать зачать и полю, а не только тем, кто не собрали редких подарков для сватовства. Они будут тешить её своими желаниями ― вот здесь, не зная цели, они получают больше, чем юношу, больше, чем урожайный год и возможность принести в род своё дитя. До самого заката она, Зелёная, напитается их стонами, поместит в чрево всю силу, что выровняет всходы, раскрасит цветами все деревья, даст вызреть плодам, сдержит корни и диких зверей в своих угодьях, заплутает дороги для тех, кто захочет выкрасть местных редких неподженатых юношей, свежею листвою с шелестом укроет эти ритуальные столбы на закате. Тот будет алым — и не прольется до следующего вечера дождя, не смоет красноты загара с этого тонконогого юноши, отмеченного синими и зелёными, положенными ей, синяками. Он должен потихоньку очнуться, взмолить её об ответе, почувствовать, что ныне один, впервые совсем один. И вот тогда, с дорожками слез на щеках, с его отчаянием смоется и желание. Тогда она выйдет из леса на рассвете, вытащит с поцелуем его вдох и будет кружить по полю, незримая, глядя, как он не знает, чьё это касание. Она не возьмёт его, как берут смертные ― они не способны ублажить её, как те, кто служат ей в лесах, призываясь с болот одним лишь полувдохом. И пройдет наконец-таки по полю, шепча так, что её будет слышать оцепеневший от ужаса и неги лишь суженый: ― Засевая собой, засевая… Лишь на закате его отвяжут: измученного солнцем, ужасом, усталостью, возбуждением — этот ей понравился, и он сможет излиться от одного касания волхвующей, которая снова вернётся. Он снова будет на седле ― ныне дозволенно-обнаженный, испачканный, его польёт водой, «очищая», вся деревня, и лишь тогда снова вернут в высокий терем, как и раньше: стеречь, молиться о плодородии, о новых чадах. И лишь затем, когда встанут на ноги те, кто были зачаты и рождены от её нынешнего суженого, меж священных столбов обнажат её нового, нетронутого жениха. Положат на травы, жадно сорвут расшитые птицами ткани, привяжут за ленты цвета её самых свежих листьев, дадут натешиться его ослеплёнными отваром очами. И так, на быстро выбеленных костях ныне вечно юного, разложившегося в пору сбора урожая «Зелёного мужа», они получат своих новых зачавших. Ведь ныне трогать то, что сто закатов назад уже отдали «Свежайшей», снова запретно. Он снабдит своей плотью каждую былинку, отдаст былую красу травам, не осквернит старостью и немощью её взор, не подвергнется злословию, если родится мальчик ― только уйдёт тихо, также блаженно смеясь на последнем хрипе. Лишь очередному будут петь как самому важному жениху, требуя излиться: ― Засевая её поле, её лоно засевая, первой похотью юноши ославляя…