Усталость

      Кровать тихо скрипнула, когда на нее завалился Чайльд. Его смятая верхняя одежда осталась валяться где-то в коридоре вместе с обувью, которую он наспех скинул, даже не позаботившись о том, чтобы убрать ее в дальний угол. Наконец почувствовав под собой мягкое пуховое одеяло, в которое нестерпимо хотелось зарыться головой, чтобы только кончики растрепанных волос виднелись на подушке, Чайльд протяжно застонал. Вытянувшись на кровати и раскинув руки в стороны, он прикрыл глаза. Все тело неприятно ломило от слабых спазмов, отдающих в мышцы, из-за чего Чайльд, сжав губы, жалобно замычал: редкие моменты отдыха ощущались скорее мучительными, когда от скопившегося внутри напряжения не удавалось расслабиться.       Перевернувшись на бок, он выдохнул, прижимаясь щекой к тонкому прохладному шёлку. От ткани исходил едва уловимый аромат горных трав, и Чайльд зарылся в неё носом, утопая в приятном запахе и случайно вспоминая, что у Чжунли под подушкой лежали несколько мешочков с благовониями. От этой мысли Чайльд невольно улыбнулся сам себе, и на душе у него стало легче. Внимательность, с которой Чжунли подходил к деталям своего быта, всегда вызывала у него восхищение. Обстановка квартиры была продумана вплоть до самых, казалось бы, незначительных мелочей, и Чайльд, который поначалу смотрел на все это удивленно, быстро привык. Неожиданного для самого себя он начал искать предлоги, чтобы не возвращаться в гостиницу, и в один день Чжунли, тихо посмеиваясь, протянул ключи от квартиры покрасневшему Чайльду.       Чайльд вздохнул и перевернулся на другой бок. Приятные воспоминания отвлекли его, но не настолько, чтобы избавиться от гнетущего напряжения, которое ощущалось особенно сильно под конец загруженного дня. Саднящая усталость все еще отдавала в конечности, и Чайльд с приглушенным шипением пытался устроиться удобнее на кровати, постоянно ворочался и упрямо держал глаза закрытыми, надеясь в конце концов провалиться в сон, пусть даже и беспокойный. Тщетно. Слишком много мыслей, спутавшихся в один сплошной постоянно гудящий комок тревожности. Стоило только на секунду расслабиться, как исходящий от него шум становился только громче, а в голову начинали лезть непрошенные мысли, от которых душа леденела.       Внезапный звук приближающихся шагов заставил Чайльда вздрогнуть и открыть глаза. Чжунли всегда возвращался домой ближе к закату: бесшумно заходил в квартиру, снимал плащ, убирал в угол свою и чужую обувь. Немигающим взглядом Чайльд наблюдал за тем, как он зашел в комнату, опустил плотные шторы и сел на край кровати. С теплотой и нежностью во взгляде он смотрел на свернувшегося калачиком Чайльда, ничего не говоря, лишь мягко улыбаясь. Приподняв голову, тот потянул к нему руки, хватаясь за край рубашки и жестом прося лечь рядом. У него не оставалось сил, чтобы озвучить просьбу, однако Чжунли понял его и без слов.       Сняв с волос заколку, он с ногами забрался на кровать и устроился рядом с Чайльдом, заботливо подложив под его голову руку. Чайльд заерзал, принимая позу поудобнее, заглянул в глаза Чжунли и натянуто улыбнулся. Получив нежный поцелуй в лоб, он удовлетворенно зажмурился и потянулся ближе, будто прося: «целуй еще». Чжунли не мог отказать ни ему, ни себе в этом удовольствии, потому что ласковые, бережные прикосновения — последнее, что оставалось под конец долгого дня, когда затуманенное сознание отказывалось воспринимать реальность.       Они оба устали, скорее всего, уже много лет назад. Усталость, которая имела свойство медленно накапливаться, прятаться в тени, будучи незаметной, в один момент выходила из своего темного угла и требовала, чтобы ее выгуляли, прочувствовали на коже. Чжунли оставил еще один невесомый поцелуй на виске Чайльда — сладкий и томный, похожий на первые солнечные лучи, которые осторожно трогали бледную кожу, и Чайльд тянулся им навстречу, потому что с каждым поцелуем он чувствовал себя все более раскованным. Он прикрыл глаза и счастливо улыбнулся. Тревожные мысли отступали, исчезая в молочно-белом тумане, потому что сейчас Чайльду было тепло и хорошо, и он не мог думать ни о чем лишнем. Его расслабленное лицо с чуть покрасневшими щеками выглядело так мило, что Чжунли невольно засмотрелся и, довольно улыбнувшись про себя, потянулся к растрепанным волосам, зарываясь в них носом и вдыхая слабый запах можжевельника.       Большую часть времени Чайльд пытался выглядеть веселым и беззаботным — выходило достаточно убедительно, чтобы в это верили окружающие и самую чуточку он сам. Однако Чжунли всегда подмечал детали, явно выдающие его постоянное напряжение: слегка нахмуренные брови, морщинки в уголках глаз, поджатые губы, дрожащие пальцы, которые иногда сжимались в кулак, вечно прикрытые во время улыбки глаза. А потом эти же глаза смотрели на него с едкой горечью, которая чуть ли не оставалась на кончике языка. И все же Чжунли не был удивлен тому, что усталость Чайльда, порожденная многолетним напряжением, оставалась незамеченной другими людьми. Ведь чтобы увидеть ее, надо смотреть, и кому, как не Чжунли, знать, насколько порой люди могут не замечать, казалось бы, очевидных вещей. Он вновь поцеловал Чайльда — в макушку — и притянул его ближе, крепко обнимая и переплетая их ноги.       Чайльд подался навстречу, устраивая руку на чужой талии и утыкаясь носом в шею. Теплое дыхание щекотало тонкую кожу, и от этого Чжунли невольно улыбнулся. Его усталость отступала, когда он позволял себе целовать Чайльда, и тот знал об этом так же хорошо, как и о том, что чувство одиночества все еще периодически душило Чжунли. Он никогда не говорил об этом, но Чайльд понял еще давно, когда однажды увидел его одинокий силуэт на Празднике Морских Фонарей. Смотреть на это было так невыносимо, что он с трудом сдержался от того, чтобы не подбежать и не схватить за руку — в горле комом стоял страх, что его компания — не лучшее, что можно предложить бывшему Властелину Камня.       С тех пор он начал все чаще замечать эту меланхоличную задумчивость Чжунли, от которой тот выглядел чересчур потерянным, либо же Чайльд слишком надумывал себе. Он гадал, вспоминал ли тот былые времена или, может, думал о чем-то еще, но никогда не спрашивал, притворяясь, будто и не замечал ничего вовсе. Ему хотелось верить, что Чжунли заговорит об этом сам, если пожелает, потому что есть еще кое-что, что Чайльд знал о своем возлюбленном. Его янтарные глаза прямо-таки светились, а губы расплывались в теплой и мягкой улыбкой, когда они проводили время вместе, когда Чайльд подставлялся под его руку, напрашиваясь на внимание, и, получив желаемое, отвечал не менее чувственно.       Чайльд всегда старался давать все, на что только был способен: гладил нежно, перебирая пальцами длинные пряди; целовал до сбившегося дыхания, практически до головокружения, когда воздух уже приходилось судорожно хватать ртом; выгибался, подаваясь навстречу обжигающим прикосновениям, поначалу пряча лицо в подушке, но постепенно открываясь, потому что мягкий голос, нашептывающий, что ему нечего стесняться, звучал слишком убедительно. В те моменты, когда он открывался, снимая маску, которая не нужна в их отношениях, когда переставал быть Чайльдом, вспоминая о том, что когда-то его звали Аяксом, тогда открывался и Чжунли — вспоминал, что у древнего божества, давно обезличенного в глазах людей, все еще оставались свои чувства, пусть и потрескавшиеся со временем, потрепанные, но живые, отчаянно желающие, чтобы на них наконец обратили внимание. Усталость Чжунли, рожденная его многолетним одиночеством, таяла, когда к нему приходило осознание того, что был, по крайней мере, еще один человек, кроме него самого, которому не безразличны его чувства.       Чайльд наугад потянулся к лицу Чжунли — его глаза все еще были закрыты — и удовлетворенно фыркнул, когда на его губах остался легкий поцелуй. Он гладил мужчину по спине, однако движения становились все более медленными, и в один момент его рука и вовсе замерла, устроившись на пояснице. Расслабление обнажило спрятанную усталость, и теперь Чайльда нестерпимо клонило в сон. Из последних сил держась на краю сознания, он с трудом разлепил глаза, чтобы взглянуть на Чжунли. Тот, кажется, задремал: морщины на лбу разгладились, и дышал он тихо и ровно. Чайльд смотрел на него и чувствовал, что его последнее напряжение трещало, рассыпаясь в пыль, которую забирал к себе океан, оставляя после себя лишь безмятежность. Улыбнувшись, он приподнялся, чтобы подтянуть к себе одеяло, которым накрыл их обоих — впереди была длинная зимняя ночь — и заснул, прижимая Чжунли к себе.       Чайльд знал, что их душевные раны затянутся с годами. Теперь, когда рядом есть человек, который обработает и перевяжет их, когда они есть друг у друга, утро обязательно настанет.