Отражение

      Делать вид, что ничего не было — завидная способность, которой Кавех пользовался крайне редко и, что еще более поразительно — делал это исключительно в собственных интересах.         Аль-Хайтама это особо не задевало, все же он знал Кавеха слишком хорошо, чтобы удивляться еще хотя бы чему-то в его поведении.         Дни постепенно растягивались в недели, а те в месяцы, попутно привычной повседневностью избавляя его от надобности и кажущейся еще недавно правильности выяснения чего-либо, казавшегося в ту ночь неимоверно важным. Наверное, важным оно все еще было, но могло ли что-то всерьез поменять, да еще и в лучшую для хоть кого-то из них сторону — вопрос, на который Аль-Хайтам ответа не нашел. За последние несколько лет он порядком подустал в извечном поиске ответов. Попытки упорядочивания всегда заканчивались ничем. Он не знал, чего хочет Кавех и, самое главное — чего хочет он сам.       Кавех был прост до невозможности, и его мотивы — ясны как день. Все, что между ними произошло, было похоже на попытку выразить чувства хоть как-то, потому что словами у них получалось отвратительно. После — страх и стыд, обида за чужое непринятие и снова вина. Но Аль-Хайтам, будучи реалистом, не грезил разрешением чего-либо само собой, он понимал — без слов они простоят на месте еще очень долго.            Обмотавшись еще сырым с утра полотенцем, которое он благополучно забыл высушить, Аль-Хайтам вышел из ванной, параллельно отмечая, что на улице уже совсем стемнело. Гостиная утонула в тишине, а значит Кавеха все еще не было дома. Тот наверняка снова увлекся болтовней с заказчиком и, вероятно, вином, что позднее возвращение легко вставало в ряд этой закономерности.         Аль-Хайтам почти наощупь нашел шнурок бра, чтобы включить свет, как скрежет в замочной скважине нарушил тишину.         — Хайтам! — донеслось из прихожей. — Я вернулся! И с новостями.         Аль-Хайтам тихо выдохнул. Его всегда удивляло это странное стечение обстоятельств, когда ему достаточно было мельком подумать о Кавехе — и тот тут же оказывался рядом. Возможно, о Кавехе он думал слишком часто, что его появление лишь логично вписывалось в нужный момент.         — Слышишь? — Кавех, явно под градусом, с размазанной по лицу довольной ухмылкой, живо тряс бумагами в руках. — Я заключил контракт!         — Мне поздравить тебя сейчас нужно? — Аль-Хайтам отсыпал горсть листового чая в заварник, даже не поднимая взгляда. С влажных волос на столешницу опустилось несколько крупных капель. Он поднял голову, и вода стекла по его шее. Аль-Хайтам небрежно стер ее рукой. — У тебя каждую неделю новый контракт.         Кавех, заострив на несколько секунд внимание на чужом теле, неловко прокашлялся:         — Даже если и так — сложно поздравить, проявить участие, что ли? Совсем тебя не колышет, что ты черствая деревяшка, м? — Кавех устало привалился к дверному косяку и сложил руки на груди, сминая бумаги. Судя по его расслабленному лицу, раздражения он не испытывал. — В Бездну дурацкие разговоры. Контракт не абы какой, а самый что ни на есть крупный, денежный и перспективный!         Аль-Хайтам не мог не отметить, что дела Кавеха в самом деле стали лучше. Сезон строительства в Сумеру вышел очень насыщенным — после переворота и последующей смены власти финансирование заметно увеличилось, а ранее отклоненные проекты получили вторую жизнь. Кавеху следовало отдать должное — несмотря на подавленность, он всегда умел брать себя в руки, если дело касалось творчества и нужды других в нем.         — Слышал что-нибудь про образовательный проект в Аару? — Кавех звонко шлепнул себя по лбу. — Конечно, слышал! Ты же их и подписывал, господин секретарь!         Аль-Хайтам выгнул бровь.         — Проект новый, — объяснился Кавех. — Так вот я их буду строить! Школы эти. Проектировать! Ну и строить тоже буду я. Вот. Рад?         — Тому, что дети пустыни наконец начнут читать книги, а не обломки древних рун? Отчасти, но в целом — все равно, — Аль-Хайтам поставил две кружки на стол и жестом пригласил Кавеха сесть.         — За меня! Жизнь налаживается, разве не здорово? — Кавех просиял, залезая на стул. — Если все выгорит, то я все свои долги одним махом закрою!         — Не слышал я о таком проекте, — Аль-Хайтам задумался, — и не подписывал.         Энтузиазм Кавеха по поводу переезда Аль-Хайтам решил проигнорировать.         Любые проекты подобного рода в обязательном порядке проходили через Академию, и его, Аль-Хайтама, подпись служила чем-то вроде официальной печати, подтверждающей подлинность бумаг и их прямое отношение к Академии. Мудрецы бы и в жизни не позволили кому-то без их ведома начинать нечто столь масштабное, да еще и связанное с обучением неокрепших умов, к тому же жителей пустынных земель, отношения с которыми по-прежнему нельзя было назвать идеальными или хотя бы дружественными. Прошло еще слишком мало времени, чтобы такие решения вступали в силу. Дипломатией Академия за годы, что ее возглавлял Азар, похвастаться не могла.         В любом случае, если то, о чем говорит Кавех — правда, то Аль-Хайтам должен был быть осведомлен об этом задолго до подписания контрактов с исполнителями.         — Да и кто бы тебе рассказывать стал! Ты больше не мудрец, — фыркнул Кавех, отпивая чай из чаши.         — После не говори, что это я плююсь желчью, — хмыкнул Аль-Хайтам и, сделав два больших глотка, вышел из-за стола.         — Ой, ну… А ты вообще почему так выглядишь? — Кавех осмотрел его с ног до головы. Полотенце уже становилось неприятно холодным. — Оденься! Это неприлично!         — Я у себя дома, — Аль-Хайтам заметил едва различимые следы румянца на кавеховых щеках. Все же он всегда краснел от вина, поэтому нехотя тот отбросил спутывающие сознание мысли. — Делаю, что хочу.         — В самом деле, — закатил глаза Кавех, принявшись рыться в кухонных шкафчиках, — как я только мог забыть, что это, — Кавех забубнил себе под нос, и голос его глухо пропадал за деревянными стенками, — твой дом, что тебе никто не указ, что…         — Вина нет. Можешь оставить в покое кухню.         —  Ай, — отмахнулся Кавех как от назойливой мухи, выставив руку за спину. — Вот скоро съеду и тоже буду делать, что хочу.         — Ты и сейчас можешь делать, что хочешь, если это не мешает мне спать.         — Вот куплю себе дом, большой такой, и не будет в нем идиотских картин и ваз, — продолжал Кавех, разговаривая словно сам с собой.         — Прежде чем найти применение еще невыплаченному гонорару, убедись в корректности условий подписанных бумаг.         Аль-Хайтам вдруг для себя осознал неприятное — он совсем не мог радоваться за Кавеха. Вернее, он был рад каждому его успеху, так, как мог. Чужие достижения не порождали в нем ликования и не растягивали губы в широкую искреннюю улыбку, это лишь тихое спокойствие — куда лучше, когда у всех все хорошо, бесконечные стенания выматывали гораздо сильнее. Но отчего-то сейчас он не мог почувствовать того же. Впервые за долгое время его поглощал эгоизм, и не тот, что звался здоровым.         Последний раз он чувствовал такое, когда они с Кавехом расстались, и тот надолго уехал в Фонтейн. Аль-Хайтам тогда делил внутри себя радость с болью потери и тем самым липким эгоистичным желанием чужого возвращения, словно эта эфемерная близость — хотя бы в одном регионе, — заставит его страдать чуть меньше.         Так и сейчас: приближающийся и закономерный переезд Кавеха с неожиданной силой бил по нему.         — Если ты думаешь, что ты один такой на весь Сумеру умный, то я попрошу! Твое зазнайство иногда переходит все границы! Если бы ты просто умел радоваться за других, или хотя бы реагировать на что-то с закрытым ртом, коммуникация с тобой была бы куда менее утомительна.         Закончив поток негодования, Кавех поправил волосы и, по всей видимости, расстроившись отсутствию выпивки в шкафах, опустил взгляд, незаметно, как ему казалось, поглядывая в сторону лежащих по правую сторону бумаг.         Аль-Хайтам же, взглянув на это, скрылся за дверьми своей комнаты.         Каждый раз, когда они медленно подбирались к хрупкому миру, казалось бы, учась слушать и слышать друг друга, все вновь трещало по швам, и их отбрасывало к самому началу, где они встретились в таверне, не имея понятия, что их ждет дальше.  

***

        Когда дела в Академии снова приняли характер обыденности, а количество бюрократических процессов значительно поуменьшилось, Аль-Хайтам смог снова почувствовать себя на работе спокойно. Перебирание документов и заявок в некоторой степени даже умиротворяло его, занимая мысли, которые в свете последних событий были забиты и лишили его привычного покоя на несколько месяцев.         — Господин Секретарь, — раздалось неуверенное за дверью. Аль-Хайтам поднял глаза.         — Войдите.         Ровшан — совсем еще юный выпускник Хараватата, недавно назначенный на должность кого-то вроде визиря Академии и одновременно помощника секретаря, выполнял различные поручения, веленые мудрецами, в Академии и за ее пределами. Он стоял в дверях немного растерянный и сжимал в руках плетеную папку.         — Что у тебя? — поторопил его Аль-Хайтам жестом. Нерасторопность при работе с большими объемами информации значительно тормозила работу.         Любивший ранее сделать несколько длительных перерывов за день, он знал, что это чревато накоплением дел в будущем.         — Так турнир даршанов, господин Секретарь, — тот подошел ближе и опустил папку на стол. — Нужно утвердить даты проведения каждого этапа, проверить условия предоставления площадок для киосков Большого Базара, разрешение на торговлю лавочников Порт-Ормоса, и передать их господину Шахбандару, и еще… — тот неуверенно почесал затылок, словно пытаясь что-то вспомнить. — Ах, да! Обязательно составить форму заявки на проведение некоторых этапов турнира на территории пустыни, а именно песков близ деревни Аару.         — Испытания будут проходить в пустыне?         — Да. По распоряжению Великого Мудреца для укрепления торговых и культурных связей, обмена информацией и поддержания дружественной обстановки велено согласовать возможность проведения Турнира даршанов на территории пустыни.         Аль-Хайтам вздохнул. Излишний официоз начинал его утомлять.         — Оставь бумаги и можешь идти, — кивнул Аль-Хайтам и взял в руки папку.         Когда дверь за Ровшаном закрылась, он принялся изучать документы — количество необходимых данных для заполнения предвещало ему несколько утомительных часов в архиве.         При упоминании турнира невольно вспомнился тот, что Аль-Хайтаму удалось застать самолично еще будучи студентом. В те времена пустыня и ее жители казались чем-то слишком далеким и опасным, чтобы даже допускать возможности сотрудничества и уж тем более дружбы. Экспедиции проходили под надзором старших хирбадов, успешно владеющих Глазом Бога и достойными боевыми навыками, чтобы обезопасить исследовательскую группу.         Архив представлял собой большое помещение с высокими, почти под потолок, стеллажами с множеством книг и свитков, упорядоченных по году написания. Стеклянные витражи в виде розеток и завитков, повторяющих Сумерскую символику, слабо пропускали свет, отчего отыскать нужный раздел было проблематично. Сняв плащ, Аль-Хайтам подставил высокую лестницу и забрался выше. С самых верхних полок пыль слетала крупными хлопьями и мягко оседала на одежде. Он брезгливо смахнул ее ладонью с плеча, и та плавно завихрилась в воздухе, подсвеченная цветными лучами.         Датированные четырехлетней давностью записи отыскать было просто — турнир проводился не так часто, чтобы документов было слишком много. И, к его счастью, регламент оставался прежним, что очень упрощало задачу.         Развернув архивные бумаги, Аль-Хайтам заметил обрывок необычного исследования, с которым он по сей день знаком не был. Однако его содержание сумело отвлечь того до самого вечера, когда рабочий день давно подошел к концу.  

***

        —  Я уже думал тебе стало плохо на рабочем месте, и медики Бимарстана усиленно возвращают тебя к жизни, — вместо приветствия сказал Кавех, когда Аль-Хайтам переступил порог дома. — Ну или что ты пошел в таверну без меня. Этот вариант, к слову, расстроил меня гораздо сильнее.         Аль-Хайтам промолчал, и Кавех потупил взгляд.         В последнее время тот буквально исходил ядом, усиливая напряжение в их и без того непростых отношениях. Иногда Аль-Хайтаму казалось, что Кавех всерьез затаил обиду и поэтому ведет себя грубо и неприязненно. Слишком противоречиво для человека, целующего первым и первым решающего отречься от собственного выбора напускным безразличием. И все бы ничего — действительно забудь они обо всем, но Кавех будто специально доводил все до той точки, где даже Аль-Хайтаму становилось не по себе.         Он лежал на тахте в домашней рубашке и черкал что-то в блокноте. Отсутствие графина с водой и относительно приподнятое настроение говорили об одном — решение спрятать вино в сундуке вчерашним вечером пошло ему на пользу.          — Ты же на работе не задержишься на лишнюю минуту, — словно почувствовав близость к опасной грани, Кавех смягчил тон.         — Если ты хочешь узнать, почему я задержался на работе — можешь просто спросить, — сил на препирания после вечера в бумагах совсем не осталось. Тело с каждой новой минутой нахождения дома обволакивало теплом — клонило в сон, даже запах свежего бирьяни, щедро приправленного специями, не привлекал.         Громко хмыкнув, Кавех все же спросил:         — Хорошо. Что же заставило нашего секретаря провести весь вечер в стенах Академии?         — Турнир даршанов, — Аль-Хайтам на секунду задумался, но все же продолжил: — на этот раз один из этапов пройдет в пустыне. Срочное прошение выслали в Аару.         — М-м, — Кавех отложил блокнот, — плотно Академия взялась за пустыню после переворота. Можешь собой гордиться, быть может теперь заявляться на их территорию можно будет без опаски. Хотя, сомневаюсь, что эремиты упустят шанс обокрасть городских.           — Городским в пустыне делать нечего, — отрезал Аль-Хайтам. Мало кто знал, но от матры ежемесячно поступали сведения о пропавших жителях, самовольно решивших посетить опасную местность. Что стало с теми — догадаться труда не составит. Впечатлительному Кавеху знать об этом было необязательно, особенно принимая во внимание факт его пожизненной озлобленности на пустыню за произошедшее с отцом несчастье.         — Нас в Академии туда пачками ссылали, — ответил Кавех и устремил взгляд в потолок.         — Нас в Академии ссылали туда пачками в сопровождении матр и хирбадов с Глазами Бога.         — Кому-то и вовсе защита не требовалась, — хмыкнул Кавех, имея в виду Аль-Хайтама и полученный им еще в юношестве Глаз Бога.         — Ты и без Глаза Бога хорошо справлялся.         Кавех нередко отправлялся в пустыню еще с самого юношества — учеба на Кшахреваре обязывала, оттого и отпор недружелюбной к чужакам пустыне давать приходилось не раз. Аль-Хайтам часто задумывался о том, насколько болезненными могли быть для него такие вылазки — находиться в месте, где когда-то исчез твой отец — не то, что может помочь справиться с болью утраты, еще и подкрепленной чувством вины.         После продолжительного молчания Аль-Хайтам, решив все же остаться на сегодня без ужина в пользу сна, собирался было отойти в спальню, как Кавех внезапно заговорил снова:         — В какой-то момент своей жизни я совершенно отчаялся получить его, — Глаз Бога, лежащий поверх его одежды, слабо засветился изумрудным. — Если верить легендам, Глаз Бога достойны заполучить лишь те, чьи стремления и убеждения достаточно крепки, чтобы откликнуться Селестии. Я так силился завладеть им, почувствовать благословение богов, что, не сумев, едва ли не бросил архитектуру.         Извечное желание Кавеха добиться признания от кого бы то ни было иногда до подкожного зуда претило Аль-Хайтаму. Чуждое ему самому желание соответствовать в студенческие годы порождало в нем настоящий гнев, обуздать который он с трудом мог, сейчас, научившись не придавать значения не влияющим на его жизнь вещам, градус непринятия значительно снизился, однако темы, подобные этой, вызывали в нем стойкое чувство дежавю, от которого он много лет старался избавиться.         Брови съехали к переносице.         — И как? Стали ли твои стремления от этого отличными от тех, что были до? — с долей сарказма спросил Аль-Хайтам. — Или все же не Глаз Бога определяет ценность твоих идеалов? Это нелепо даже для такого идеалиста как ты — так и не понять столь очевидных вещей. Ты используешь Глаз Бога как вспомогательный чертежный инструмент, и в нем нет того, без чего бы ты не смог справиться самостоятельно.         — Не практическое применение определяет его значимость. Человеческие стремления различны от желания защитить близких до привнести в этот мир искусство. Однако отчасти Глаз Бога своего рода инструмент, в этом ты прав — ты можешь использовать его в бою или же как я — для упрощения профессиональной деятельности.         — Дело не в том, влияет ли на твои идеалы обладание им, а в том, станешь ли ты меньше желать защитить близких или пожертвовать собой в дар искусству, несмотря на его отсутствие. Пока ты сказал лишь о том, что под влиянием недостатка мнимого внимания сущностей, которые никогда не были тобой узримы, ты был близок к отказу от дела жизни.         Улучив момент, когда Кавех задумался над ответом, Аль-Хайтам покинул гостиную. Без прикрас, этот разговор мог продолжаться целую вечность. Спрятав в прикроватную тумбочку найденные в архиве записи, Аль-Хайтам заснул, едва коснувшись подушки.  

***

        Утром следующего дня Аль-Хайтам проснулся от шума — спать в наушниках было слишком неудобно, и он давно взял за привычку снимать их на ночь. Посторонние звуки, издаваемые Кавехом, редко будили его — продолжительное существование вместе на одной территории привело к тому, что организм невольно подстроился под ранее непривычное, не реагируя на раздражитель. Но Кавех вставал ранним утром за редким исключением, период его бодрствования обычно приходился на поздние вечера, когда он, обложившись чертежами, спешно доделывал проект.         Тот стоял у настенного зеркала, обрамленного резным антикварным багетом, и безуспешно пытался вставить перо в волосы. Яркие одеяния и обилие украшений делали его похожим на диковинную птицу, а вместе со звонким голосом это сравнение и вовсе становилось куда более оправданным.         Аль-Хайтам не стал спрашивать того о планах и причинах столь раннего пробуждения. Лезть в чужой распорядок, даже несмотря на вспыхнувший интерес, он не хотел.         Кавех кинул на него несколько взглядов через плечо, по которым стало ясно — тот расскажет все сам. Зажимая в зубах заколку, он заговорил:         — Я тебе кофе не успел сделать. Да и себе тоже не успел, — не получив ответа, Кавех продолжил, явно демонстрируя желание завязать разговор: — Кто вообще придумал начинать рабочий день утром? Сущий кошмар — просыпаться в такую рань!         С этим Аль-Хайтам поспорить не мог. Однако утренний подъем на контрасте с режимом ночных переработок, которыми часто злоупотреблял Кавех, выглядел куда более щадяще и, что немало важно — стабильно.         —  Разве твой рабочий день начинается не тогда, когда ты сам изъявишь желание? Или твоим заказчикам надоело тратиться на литры вина и добираться до дома ползком, поэтому они решили подписывать бумаги за завтраком?         — Попридержи коней, Хайтам. Иногда я и сам, между прочим, за вино плачу, понятно? И бумаги мы подписываем перед тем, как приступить к выпивке, — уязвленно ответил Кавех. — Я в Академию. Отдел планирования фестиваля работает только до обеда.         — Зачем тебе в Академию? — тут Аль-Хайтам от вопроса удержаться не смог.         — Мне… Нужно, — вдруг стушевался Кавех, и его прежнее одухотворение в намерении поболтать быстро улетучилось. — По делам.         Аль-Хайтам решил не настаивать. Академия не то место, где ему неподвластна информация о чем-либо, происходящем в ее стенах. И Кавех тоже это понимал, но, вероятно, в моменте осознал этот разговор неподходящим для утра.         Кавех был дуален и в этом: он то вываливал на Аль-Хайтама весь несвязный поток собственных мыслей без фильтра, то подолгу молчал, выстраивая в голове структурированное повествование, где каждое слово существовало на своем месте.         Толком выспаться в единственный выходной ему не удалось, и Аль-Хайтам, с досадой отмечая этот факт, решил вернуться к исследованию.         Достать остальные записи было на удивление просто. Вся ценная информация хранилась в закрытом репозитории Дома Даэны, куда были вхожи лишь служащие матры и доверенные лица Академии, к числу которых, к счастью, причислялся и Аль-Хайтам.         Пролистав вчерашним вечером не более десятка архивных папок, Аль-Хайтам с пренебрежением отметил, что глупость и безалаберность мудрецов словно передавалась по наследству — найденные им документы содержали в себе такую информацию, которую было крайне опрометчиво держать даже в этом репозитории.         Тем не менее, то, что записи человека, даровавшего Академии реликвию в виде Диадемы Знаний и часть своего имущества, были сокрыты за потайной дверью в стене под наложенной махаматрой дендро-печатью, Аль-Хайтама крайне будоражило. Слишком давно его ум не трогало ничего интереснее и загадочнее в очередной раз найденных в пустынных экспедициях древних рун. А догадка о возможной связи того с Кавехом и вовсе облачала для него ситуацию в слишком личную.         Когда к сумеркам Кавех не явился домой, Аль-Хайтам посмотрел в висящий над его рабочим столом календарь, где тот во избежание пропущенных встреч отмечал те даты красным в круг. Однако черная метка на сегодняшней ответила на немой вопрос более чем исчерпывающе.         Стена Памяти к югу от улицы Сокровищ поросла мхом и сорняками, делая это место еще более навевающим грусть. Аль-Хайтам с каждым годом появлялся здесь все чаще — годы брали свое, и спустя десяток лет тот с печалью отмечал, что забывает голос бабушки, как когда-то забыл голоса родителей. Появление здесь отчасти успокаивало его тоску.         Он нашел Кавеха с букетом цветов скорби, склоненным над могилой отца. В отличие от него самого, тот бывал здесь редко, не столько из желания уберечь себя от очередного приступа вины, сколько из фактического отсутствия смысла — отца Кавеха так и не нашли, поэтому табличка с его именем здесь — бутафория, существующая исключительно как формальность и традиция. В моменты особой уязвимости же Кавеху напротив — нужно было физическое подтверждение его страданий или побед. Как Глаз Бога или гигантский дворец.         — Зачем ты пришел? — заслышав шаги, спросил Кавех, не оборачиваясь. — В выходной отдыхать нужно, а не на другой конец города плестись.         — Ты решил участвовать в турнире. Почему? — проигнорировал вопрос Аль-Хайтам и встал рядом. Их плечи почти соприкоснулись.         — Потому что хочу. Свободы. Спокойствия, — Кавех повернулся лицом. От него едва уловимо пахло вином. — Не знаю, денег, свой дом, тишины иногда. Волю отца исполнить. Он же зачем-то пошел туда. В пустыню, в смысле. Победы ради или нет, Бездна разбери уже. Ты уже смял и выбросил мою заявку, так?         — Я подписал. Это твое право, кто я такой, чтобы решать за тебя?         Кавех горько усмехнулся.         Аль-Хайтам снова, в который раз, ощутил эти его реакции поддевкой, а себя — уличенным в чем-то.         — Так ты зачем пришел, Хайтам?         Аль-Хайтам молчал. Когда он одевался и выходил из дома, когда брел сюда, когда потратил весь вчерашний вечер и весь сегодняшний день на исследование того, к чему он сам отношения не имел, то едва ли мог сказать и самому себе — зачем.         Потому что Кавех сделал то же самое, когда месяц назад Аль-Хайтам стоял с цветами и всматривался в выгравированное в стене имя бабушки.         Внутри вдруг что-то сжалось, по телу разливалась тихая обида. Наверное, он чувствовал ее всегда, как Кавех обвинял его в черствости, вверял недобрые намерения и всячески искал подвох. Он делал так — впустил его, разбитого, в свой дом, шерстил архивы и сюда пришел потому что хотел, не ради благодарного «спасибо», не ради в чем-то увиденной выгоды, а просто так. Аль-Хайтам мысленно спросил себя: когда они свернули не туда, что Кавеху, больному этим бескорыстием, сложно просто поверить в это? Были ли они настолько различны, как ему казалось?         Простояв в тишине еще какое-то время, Кавех возложил цветы. Отделив от букета половину, он отдал ее Аль-Хайтаму.         — Я подожду тебя у выхода, — прежде чем подняться к дороге, сказал Кавех.  

***

        — Отправлять в пустыню людей без подготовки и защиты в самое пекло — о чем Академия только думала? — Сайно качал головой и все косился на Тигнари, устало откинувшегося на стуле.         — Точно не о вашем самочувствии, — ответил Аль-Хайтам.         Сайно смерил его взглядом. Оба понимали, о чем шла речь.         — Ага, скорее о нашей смерти, — протянул Тигнари и подпер рукой голову.  — Ты то в порядке? — посмотрел он на Кавеха.         Кавех, в свою очередь, выглядел куда более живо: смеялся, через раз пытался шутить и, если не считать покрасневшей кожи лица и груди от жаркого пустынного солнца, был вполне себе здоров.         Аль-Хайтам посмотрел на него и незаметно вдавил ногтями кожу на ладонях, оставляя отпечатки-полумесяцы. Когда Кавех долго не выходил на связь, а после притащился с тремя пустынными лисами в охапке, Аль-Хайтам выдохнул с облегчением, что не ускользнуло от внимания сидящей рядом Нилу, она, громко вздохнув, посмотрела на него едва ли не с сожалением в глазах.         В последнее время он себя не узнавал, и его это пугало. Все чаще он снова ощущал себя тем, кто однажды навсегда отдал свое сердце человеку, сидящему напротив.         — Я-то в порядке! — бодро ответил Кавех. — Вы же видели — мне выпал счастливый жребий! Удача наконец вернулась ко мне, и если все пойдет так и дальше, то — вот увидите, — он ткнул пальцем в воздух, — я выиграю этот турнир! И здесь мы будем отмечать мой переезд в большой и красивый дом с видом на Алькасар-сарай! — казалось, что несколько часов, проведенных в пустынных песках под палящим солнцем, ничуть не отразились на самочувствии. — Судьба мне благоволит!         — Помнится мне, судьбу ты яро отрицал, — хмыкнул Аль-Хайтам, вспоминая его слова, сказанные еще в Академии. — Что изменилось?         Аль-Хайтам запомнил их, потому что сам в судьбу верил. В глубине души знал, что ее нет, и таинственная сила, вдруг предрекающая все события его или любой другой жизни — глупые выдумки тех, кому в удовольствие мечтать, но все еще продолжал заглядывать в случайную страницу случайной книги на равноденствие.         Он оправдывал это для себя данью памяти бабушке, но его съедало странное волнение каждый раз, как прочитанные строки находили отражение его личной реальности, где, как ему казалось, влиять на свое будущее и настоящее мог только он сам.         — Ой, Хайтам! — отмахнулся Кавех, а затем пристально посмотрел ему в глаза, многозначительно поджимая губы: — Ну, передумал я! Бывает так, понимаешь? Люди меняются с годами! Знаешь, приобретают опыт, знания, — Кавех активно жестикулировал, размахивая руками в разные стороны. — К тебе это, конечно, не относится. Чтобы изменить твое занудство всего опыта в мире не хватит!         — Я бы на твоем месте не полагался так на судьбу, — ответил Аль-Хайтам. — К твоему несчастью, в жюри сижу я, а не она, и решать, кто станет победителем, тоже буду я. По количеству набранных очков, а не по воле случая. И на данный момент у тебя предпоследнее место, а остался всего один день турнира, думаешь, сможешь выпросить у судьбы еще пару баллов? — он не любил вести себя подобным образом на публике, но раз за разом поддавался провокациям Кавеха и провоцировал его в ответ.         Кавех криво улыбнулся. По его лицу — превратившемуся в одну сплошную гримасу неудовольствия и раздражения, — Аль-Хайтам мог легко предугадать последующие за громким вздохом реплики.           — Я честно не понимаю, как вы живете под одной крышей? — процедил Тигнари ровно. В любой другой раз он бы грубо рявкнул на них, чтобы пристыдить и быть уверенным, что каждый в таверне обратит внимание на их поведение, но сегодня его изможденный вид говорил о полном упадке сил. — Это же насколько нужно быть мазохистами, чтобы продолжать это на протяжении нескольких лет.         — Для некоторых мазохизм — особый вид удовольствия, а вообще, я не думаю, что им не… — начал было Сайно, но, звучно и демонстративно прочистив горло, Кавех его перебил.         — Именно поэтому я участвую в турнире, чтобы этот нескончаемый ужас наконец кончился!         Хлопнув ладонями по столу, Кавех осушил одним махом чашу с вином, а затем, сложив на груди руки, обиженно глянул на Аль-Хайтама.  

***

        Дорога до дома прошла в молчании.         Аль-Хайтам, не желая более тратить время на пререкания, разместился на тахте с книгой, погрузившись в чтение и специально не поднимая взгляда на Кавеха, чтобы лишний раз не подначить того к разговору.         Комната погрузилась в тишину, ее нарушал только доносящийся с улицы чей-то хмельной голос, весело напевающий одну из застольных песен.         Кавех, вероятно из тех же побуждений, разложил на полу чертежи, изредка разминая затекшие в неудобной позе конечности. Аль-Хайтам еле заметно улыбнулся, — ностальгия медленно расползалась по телу, окутывая теплой грустью. Когда-то они сидели так в библиотеке бок о бок часами, существуя каждый в своем мире, но при этом разделяя его друг с другом. Мысленно он снова одернул себя. Наивность и примитивность человеческих души и существа иногда удивляли Аль-Хайтама — чтобы сердцу зайтись в беспокойном ритме достаточно было одного-двух воспоминаний, отсылающих к некогда ценным моментам бытия.            Вытянув ладони к потолку, Кавех потянулся и громко застонал. Аль-Хайтам опустил книгу и посмотрел на него. Рубашка поползла вверх вслед за раскрытыми кверху ладонями, оголяя живот. Кавех проследил за направлением его взгляда и, поймав его своим, растянул губы в ухмылке.         — Хочешь мне что-то сказать, Хайтам? — несмотря на произошедшее в таверне, Кавех уже не выглядел обиженным.         — А есть что-то, что я должен сказать? — Аль-Хайтам не улавливал суть вопроса.         — Немало необычных вещей произошло за последние недели, — Кавех неосознанно потянулся к своим губам, но тут же одернул руку. — Я об этом, — он взял со стола записку. — Ты занимаешься исследованием того старика, что оставил диадему Академии?         Аль-Хайтам вспомнил, что оставил это для Кавеха еще пару дней назад, но тот даже не удосужился взглянуть.         — Да.         — И зачем это мне? — вопросительно посмотрел Кавех. — Это из-за моры? Я знаю, что победитель получит целое состояние. Это ты мне так намекаешь на что-то?         Аль-Хайтам утомленно вздохнул. Был бы ты сейчас здесь, желай я твоего ухода?         — И почему тебе понадобилось писать это нашим шифром? — не унимался Кавех.        Аль-Хайтам не сомневался, что даже спустя столько лет Кавех помнит все, что они выдумали, работая над проектом, и сможет прочесть каждый символ. Тайный язык тогда был чем-то вроде еще одной связующей нити, чем-то, что крепче связывало их друг с другом.         — Чтобы ты обратил внимание, очевидно.         — Твои загадки непостижимы моим скудным разумом, — закатил глаза Кавех, напоказ издеваясь.         — Этот ученый в свои молодые годы был идеалистом, подобно тебе, — Аль-Хайтам вновь устремил взгляд в книгу, — строил планы и надежды на спасение всех страдающих и обездоленных.         — И как? У него это получилось? — равнодушно спросил Кавех.         — На моей памяти такой подход никогда не приводил к желаемому результату без ощутимых потерь.         — Так значит это мой идеализм во всем виноват?! — вновь взбесился он.         Иногда Аль-Хайтаму казалось, что они по-прежнему разговаривали на тайном языке, вот только у каждого он был своим. Ведь то, что Аль-Хайтам говорил и подразумевал, находило в Кавехе совершенно иной отклик.         —  Не я кричу о желании выиграть в турнире, а затем бросаюсь спасать лису, копаясь в песках до темноты.         — По-твоему было бы лучше оставить живое существо умирать в пустыне в угоду своим материальным потребностям?         — Так значит этот «нескончаемый ужас», в котором ты живешь, — процитировал его Аль-Хайтам, — не настолько и ужасен, раз ты готов поступиться победой?         — О, только не говори, что тебя это задевает, — едко протянул Кавех, — мы оба знаем, что ты не меньше моего желаешь, чтобы все это кончилось!         — В твоей жизни это не кончится, пока ты не признаешь очевидного.         Кавех сжал челюсть. Его невозмутимое до сих пор лицо исказилось, словно он вот-вот и разразится очередной гневной тирадой. Однако, не проронив ни слова, они смотрели друг на друга с несколько секунд, прежде чем Кавех покинул гостиную.          Аль-Хайтаму не требовалось ничего озвучивать вслух. Однажды он уже сказал это, и по молчаливой реакции Кавеха сейчас было понятно — об этом он тоже помнил. Вина за смерть отца заставляет тебя делать это. Ты наказываешь себя раз за разом, жертвуешь собой ради искупления, но в конце концов это тебя погубит.         Как бы Аль-Хайтам ни старался взглянуть на мир через призму его восприятия — ничего не выходило. Почему Кавех так яро отказывался открывать глаза? Впустив его в свой дом и свою жизнь — снова, — он надеялся, что попытка освоить грани чужого разума, обратившаяся для него крахом в прошлом, сможет помочь ему сделать это сейчас. Это, как считал Аль-Хайтам, дало бы ему более широкое представление как о мире в целом, так и о себе и человеке, по какой-тот причине однажды сумевшем навсегда изменить его жизнь.                Взгляд обратился к закрытой двери. Ну почему у них все сложилось именно так?  

***

        Цитадель Регзара — не единственное место, где проходил праздник мудрости. Весь город Сумеру, нижние Сады, Большой Базар — все пестрило украшениями, танцовщицы театра Зубаира исполняли номера на площади у Академии до самого вечера, чтобы развлекать толпу, замершую в ожидании фейерверков. Все же, город по-настоящему расцвел.         Аль-Хайтам добрался до города быстро — вьючный як, тянувший повозку, оказался довольно резвым. Заслышав звуки музыки, он остановился, его жилище находилось слишком близко к Академии, поэтому тот решил остаться снаружи и тоже дождаться торжественного закрытия фестиваля.         Кавех, опершись спиной на высокое дерево рядом с домом, мечтательно смотрел в небо.          — Ты находишься в опасной близости к дому, где, вроде как, «не живешь», — заговорил Аль-Хайтам первым, замечая, что Кавех впервые за несколько лет открыто стоит перед домом, а не забегает внутрь, оглядываясь по сторонам.         — Здесь хороший вид на фейерверк, да и я устал принимать поздравления, — устало сказал Кавех. Под глазами залегли тени, и от вчерашнего воодушевления не осталось ничего.         — Путешественник сказал, что вы отмечаете у Ламбада.         — Тигнари хотел добраться до темноты в Гандхарву, и Сайно решил сопроводить их с Коллеи, — ответил Кавех. Сглотнув, он перевел взгляд на Аль-Хайтама: — Почему ты не пришел?         — У меня еще остались дела в Аару. Уверен, вы хорошо провели время и без меня.         — Я взял тебе сабз, — Кавех приподнял пакет с едой, вяло поболтав им в воздухе, — сегодня Ламбад был особенно щедр со мной, положил двойную порцию.         — Все чествуют победителя, — Аль-Хайтам встал рядом. Нагретая солнцем древесина коснулась спины.         — Скорее клеймят глупцом, — опечаленно усмехнулся Кавех, — что отдал кучу моры.         — Тебя так расстраивает чужое негодование и осуждение?         — Нет, но…         Кавех лгал. Разумеется, его это расстраивало. Слишком чувствительный к чужому мнению, он всегда переживал, если вдруг оказывался в чьих-то глазах не тем, кем хотел.          — У меня чувство, будто я так и не смог исполнить волю отца, будто эта победа — не то, чего я ожидал. И что не было в ней того, за чем я отправлял его на этот чертов турнир, что будь я умнее или, может быть…         — Кавех, — произнес Аль-Хайтам, но грохот в небе прервал его.         Кавех вздрогнул, отпрянув от дерева. Но испуг быстро сменился предвкушением.         Они оба взглянули наверх — яркие всполохи разноцветных огней мерцали на потемневшем сумеречном полотне, озаряя светом город. Площадь посветлела. Аль-Хайтам на секунду задержал дыхание, отчего-то изнутри его распирало детским восторгом, как в детстве, когда бабушка приводила его на пристань пускать по воде лотосы.         Цветастые вспышки украшали небо причудливыми узорами, разлетаясь на сотни маленьких огоньков. Люди громко ахали, не скрывая восторга. Аль-Хайтам слабо улыбнулся, замечая, как горели изумлением чужие глаза.         — Мне нужно тебе кое-что рассказать, — наконец продолжил Аль-Хайтам, когда прогремел последний взрыв.  

***

               — Так вот зачем ты был в Аару? — Кавех, забравшись с ногами на диван, сидел полулежа и смотрел прямо Аль-Хайтаму в лицо. В его взгляде снова читалось чувство вины и долга.         Кавех воспринял все на удивление спокойно. История о его отце и истиной причине его увлечения пустыней и последующей пропажи не всколыхнуло в нем ту бурю эмоций, которую предполагал Аль-Хайтам, начиная рассказ. Тот вдумчиво слушал и вникал, периодически кривя лицо.         — Да.         — Зачем?         — Я должен был закончить дела по турниру от лица Академии. Теперь с Аару подписан…         — Хайтам, — хмурый и уставший тон Кавеха заставил замолчать. — Зачем ты это сделал? Исследование это. Отец, турнир, я. Зачем?         Аль-Хайтам, в очередной раз отмечая простоту и заурядность причины, вздохнул.         — Потому что мне невыносимо смотреть на твои страдания.         Кавех заметно растерялся, наверняка ожидая услышать совсем иное. Зрачки дрогнули и расширились так, что алая радужка стала совсем незаметна. Он продолжал молча смотреть на него, без слов требуя ответа.         То, сколько скептицизма выражало его лицо, ударяло по Аль-Хайтаму с новой силой.         Иногда ему казалось, что Кавех безвозвратно все позабыл, и раз за разом так старательно искал в его действиях подвоха.         Ему хотелось сделать это, как когда-то в Академии, дать понять и показать, что в случившемся его вины нет и наказывать себя — худший способ пережить боль.         Но Аль-Хайтам помнил каждое сказанное им тогда слово, как Кавех жалеет о дружбе и разделенных на двоих чувствах, как разлетелось на куски его сердце, и сколько раз он сквозь слезы жалел о том, что тогда произнес и сам, что было бы, не лезь он к нему со своими попытками помочь, расцененными неправильно, и оттого же не заметил, как в один момент стал тем, кто точно так же винил себя за то, в чем виноват не был. Наивное, глупое желание исправить что-то, когда-то сделавшее слишком больно, чтобы это забыть. Желание чужой улыбки, наконец его мирной радости за собственный успех, за который ему не нужно расплачиваться душевным спокойствием.         — Спасибо, — после долгой паузы сказал Кавех.         Его голос прозвучал тепло и почти печально. Аль-Хайтам, почувствовав вдруг удовлетворение, расслабился.         — Я так странно себя ощущаю, знаешь, — Кавех поежился на диване и осторожно коснулся грудной клетки, — как будто вся моя жизнь прошла во лжи, словно я и не знал отца.         — Твой отец был человеком, глубоко чувствующим чужие страдания. Ты, как никто другой, должен понимать его.         — Все так, но неужели он так сильно хотел им помочь, что остался там, пока мы с мамой…         Он утих — быть может, обдумывал сказанное, его губы поджались, и на лице появилось горькое сожаление о словах, произнесенных зазря.         — Никто не виноват в случившемся, — почувствовав, как разум Кавеха, словно подхваченный новой стихийной бурей, в миг снова улетал далеко. — Ты не виноват.         Кавех опустил плечи. Попытавшись занять другое положение, он пошевелился и, жмурясь, сдавленно зашипел, снова хватаясь пальцами за рубашку в области груди. За шелковой тканью показались большие, начинающие синеть, пятна.         Аль-Хайтам сразу догадался, что падение во время последнего испытания дало о себе знать.         — Раздевайся, — скомандовал Аль-Хайтам. — Я за мазью. Она в твоих вещах?         — Не надо, это просто синяк…         — Мне кажется, или мир не перевернется, если я дам тебе мазь? — открыв шкаф в комнате Кавеха, спросил Аль-Хайтам. — Или мне назвать тебя идиотом, чтобы ты послушался?         Кавех, улыбнувшись через боль, стянул рубашку через голову и побрел в сторону своей спальни. Гематома здорово расползлась по телу — от ребер до лопаток.         — Вот тебе и цена победы, — Кавех склонил голову набок и приподнял руки по бокам, пока Аль-Хайтам, сидя сзади, медленно наносил пахучую травяную мазь на тело, — надо было потребовать моральную, ай! — вскрикнул он, когда тот принялся втирать лекарство, особенно сильно нажимая на ребра. — Компенсацию! Поаккуратнее там!         Тот факт, что Кавех все еще умудрялся шутить, отчего-то успокаивал Аль-Хайтама.       Кожа под пальцами была горячей, родинок на спине стало немногим большим, чем десять лет назад, и Аль-Хайтам, прикрыв глаза, понял, что помнил каждую. Кавех под его ладонями вздрагивал от местами неуклюжих прикосновений.                — Не туго? Дышать сможешь? — затягивая бинт, спросил он.         — Да, хорошо, нормально, — Кавех обернулся через плечо, и их лица оказались к друг другу достаточно близко, чтобы Аль-Хайтам почувствовал сбитое чужое дыхание на своих губах. — Спасибо. За все.         Аль-Хайтам сцепил зубы, внутри бушевали волны, раскачивающие его сознание. Воспользовавшись паузой, он вгляделся в лицо Кавеха. Красивое, даже искаженное болью и усталостью. Светлое и солнечное.         — Будет неприятно — ослабь узел, — встав с кровати, Аль-Хайтам подошел к двери.         Кавех, аккуратно улегшись на спину, шумно вздохнул:         — Останься, — полушепотом попросил он и, немного погодя, добавил: — Пожалуйста.       Кровать прогнулась под его весом. Стараясь не смотреть на Кавеха и не ловить его жаждущий и чересчур ласковый для последних событий взгляд, Аль-Хайтам лег рядом, глядя в потолок. Его грудная клетка вздымалась и опускалась слишком быстро, и он закусил изнутри щеку. Кавех больше не сказал ничего, только мирно лежал рядом, а после заснул, накрыв их обоих одеялом.         В эту ночь Аль-Хайтам еще долго не мог сомкнуть глаз, и на этот раз он точно знал, что рука Кавеха касалась его собственной, потому что, найдя ее на простыне, он, вопреки всем доводам разума, поддавшись неясному приливу нежности, сжал ее сам.