Отражение

      С тех пор как малая властительница вновь даровала жителям сны, Аль-Хайтам не мог вспомнить ни одной ночи, когда его не посещали бы грезы. Просыпаясь, окутанный сонным маревом, он еще несколько секунд жил ощущениями, что подарила ему ночь. В них он видел разное: свое детство — теплое и беззаботное, с вкраплениями бабушкиных наставлений; годы в Академии, захватывающие бурей чувств, и красные глаза, горящие огнем. Он видел Кавеха во сне часто, если не сказать постоянно. И пусть поначалу он плохо различал или не запоминал приснившиеся сюжеты вовсе, то завершившийся недавно турнир и произошедшее после порождали в его разуме картины, мешающие его и без того спутанному сознанию мыслить здраво. Он просыпался в поту, с горящими щеками и четким ощущением чужих губ на своих. Все это становилось похоже на наваждение.         После того вечера, когда, заснув в одной постели, они держались за руки, напряжение заметно спало, но их взаимоотношения все еще нуждались в ответах.         Кавех мыслями был где-то далеко, намеренно соблюдая дистанцию, будто не он еще совсем недавно горячо целовал Аль-Хайтама и так отчаянно просил остаться с ним рядом, будто, подступись он чуть ближе — что-то безвозвратно изменится. Возможно, так оно и было. Аль-Хайтам видел, как он смотрел на него вечерами, отвлекаясь от чертежа, но этого было мало, им необходимы были слова и ясность, потому что именно в этом они оба были плохи, и ему понадобилось столько лет, чтобы понять — они не разрушали, просто не умели строить, бросаясь в объятия друг друга и разговорам предпочитая поцелуи и телесную близость, убежденные, что одних их чувств хватит для преодоления чего угодно, но они ошиблись.               Аль-Хайтам все ждал, когда тот, за неимением других альтернатив, наконец заговорит. Но Кавех был непробиваем, он бросал взгляды, случайно касался чужой руки за завтраком, заваливался домой под ночь и нарочно гремел на кухне, пытаясь привлечь внимание. И это было похоже на сотню дней Сабзеруза, который они должны пережить, прежде чем наконец понять что-то важное. Аль-Хайтам осознавал, что мог и первым начать разговор — он был к этому готов, и все было бы куда проще, не будь они сами собой. Все их попытки поговорить — о чем бы то ни было — заканчивались не размолвкой, так неприязнью, напрочь отбивающей делать это снова. Аль-Хайтам не умел подбирать слова — те, что нужны были Кавеху, а сам Кавех, даже беря во внимание открытую и бескорыстную во всех своих проявлениях помощь, все еще расценивал любые действия Аль-Хайтама как ложные или, как минимум, сделанные в собственных интересах. Даже его ответные близость и желание не убедили того в достаточной степени. Каждый раз, стоило Аль-Хайтаму проявить участие — словесное или тактильное, Кавех умолкал или вовсе сбегал под глупым предлогом.         Выйдя из своей комнаты после утренней растяжки, Аль-Хайтам перекинул через плечо чистое полотенце, взятое с бельевой веревки, и, прежде чем зайти в ванную, был окликнут Кавехом:         — Не поможешь? — он покрутил кистью с не застегнутой манжетой.         Стоя у зеркала, он то вертелся, то разглядывал струящийся шелк новой рубашки, поглаживая рукава, то поправлял и так безупречно уложенные заколкой волосы.         — С каких пор ты не можешь справиться самостоятельно с застегиванием пуговиц?         Аль-Хайтам ловко обернул пуговицы тканью и просунул те в прорези, надушенная розами ткань пахла ярко — легкие затопило цветочной сладостью. Кавех стоял неподвижно и все смотрел то на его руки, то на лицо.         — Твои ушибы, — Аль-Хайтам с трудом сдержал порыв прикоснуться к коже, выглядывающей из выреза на спине. — Ты так и не был в Бимарстане.         Кавех выглядел куда здоровее, чем пару недель назад, когда все его тело было больше похоже на инадзумскую фиалковую дыню.         — Мазь здорово помогла, не было надобности, — ответил Кавех. — Стоит поблагодарить Тигнари, в который раз его лекарства исцеляют нас.         Аль-Хайтам согласно хмыкнул.         — Меня сегодня к ужину не жди, — словно не получив нужной реакции, продолжил Кавех.         Аль-Хайтам повел бровью. У них не было привычки делить трапезу друг с другом намеренно — совместные завтраки и ужины были скорее спровоцированы схожим расписанием. За редким исключением они ели вместе просто так: если Кавех, расщедрившись, приглашал отметить очередной контракт или же это были уже ставшие привычными посиделки с Сайно и Тигнари в таверне.         Не услышав ответа, но расценив то, что Аль-Хайтам продолжал стоять рядом, за интерес, Кавех продолжил:         — Тот проект в Аару, — Кавех посмотрел на Аль-Хайтама через зеркало, — я говорил. Так вот, это частный проект, и финансирование не идет через Академию, поэтому ты о нем не слышал. Сегодня я встречаюсь с заказчиком, и, исходя из его чрезмерной заинтересованности во встрече со мной, полагаю, что вечер растянется.         Кавех знал, какое впечатление производил на людей, еще со времен Академии, и Аль-Хайтам знал, как тот на самом деле не любил, когда внешность становилась для других привлекательнее, нежели талант и умения, оттого и подобное заявление из его уст звучало слишком нелепо, чтобы Аль-Хайтам не разглядел его истинных мотивов.         — Я собираюсь лечь спать пораньше, поэтому, если собираешься перебрать с вином, заранее позаботься о том, как доберешься домой. Вытаскивать тебя после полуночи из таверны у меня желания нет, — бросил напоследок Аль-Хайтам, прежде чем зайти в ванную.         — Не уверен, что сегодня я вообще вернусь.         Аль-Хайтам в очередной раз для себя осознал, что злился. Все происходящее было похоже на издевательство, которое Кавех совершал над ним по собственному намерению. Это все тянулось слишком долго, и он уже начинал уставать.         Встав под теплую воду, он растер руками тело, закрывая глаза. Чем горячее становилась вода, тем сильнее его окутывал запах роз. Оставшийся на его пальцах парфюм с кавеховой рубашки оказался слишком въедливым, и теперь вся комната, как и он сам — Аль-Хайтам тяжело вздохнул, зажмуриваясь, — пропахло им.  

***

        Несмотря на все попытки, уснуть раньше Аль-Хайтаму не удалось. На мгновение ему показалось, что причиной тому — ожидание возвращения Кавеха. Он то и дело прислушивался к звукам за дверью и глядел на настенные часы, отсчитывая минуты от полуночи.         Перевернувшись на более прохладную сторону постели, Аль-Хайтам шумно выдохнул. Усталость моральная и душевная ощущалась им редко, и в эти случаи он необычно для себя отмечал это чувство куда более мучительным, нежели усталость физическую. Если в отсутствие сна и отдыха ему достаточно было поспать несколько часов или побыть одному в тишине, то с тем, что он испытывал сейчас, способов бороться не находилось так же легко. Это могло длиться очень и очень долго — пока Кавех не решит съехать, или же пока Аль-Хайтам снова не избавит себя от чувств и дискомфортных эмоций намеренно. Оба варианта ему претили. Ничего не чувствовать порой бывает очень удобно, однако сейчас этот вариант казался чуть ли не худшим из возможных — особенно когда они спустя много лет смогли добиться подобия близости, не приносящей боль.         За собственными мыслями Аль-Хайтам не сразу услышал, как открылась входная дверь. Кавех чем-то гремел и словно бы говорил сам с собой. Поддавшись сиюминутному желанию, Аль-Хайтам спешно вылез из-под одеяла и вышел в гостиную.         — О, — Кавех вытянул губы и бросил плащ на спинку обеденного стула, — Хайтам. Ты, помнится, собирался лечь спать пораньше.         По тому, как складывал слова в предложения Кавех, Аль-Хайтам подметил, что тот выпил достаточно, но все еще был в здравом уме.         — Я лег. Ты громкий, — Аль-Хайтам сложил руки на груди и скривил такое лицо, словно требовал извинений за неудобства.         — Я… Да, конечно, — хмельной блеск в глазах вдруг сменился тусклой тенью грусти, — я шумел и тебя разбудил. Извини, я не хотел, да и вообще, чего я еще мог от себя ожидать, кроме как быть поме…         — Кавех, — Аль-Хайтам нахмурил брови. Он ожидал чего угодно — привычной язвительности, шутки наотмашь, да даже злости, но Кавех всерьез расстроился. — Я просто сказал, что ты шумел.         Тот помолчал, что-то обдумывая.         — Я буду тише, хорошо? — Кавех уселся за стол и развернул чертеж, что принес с собой. — Можешь отойти ко сну. Обещаю, что не побеспокою.         Иногда Аль-Хайтаму казалось, что ночь дурманит сознание похлеще крепленого вина. То, чего он бы не сказал или не сделал в любое другое время суток, ночью яростно рвалось наружу само по себе. Невидимый занавес опускался, и вместо того, чтобы пойти спать, он сел прямо напротив Кавеха. Ему хотелось остаться здесь и посмотреть, к чему это приведет.         — Смею предположить, что встреча пошла не по плану? — Аль-Хайтам проигнорировал его слова и кивнул в сторону часов. — Ты и дома не собирался появляться, а теперь, — он провел пальцами по краю чертежа, — собираешься работать?         — Видишь ли, — Кавех поднял голову, изломанные брови и зажатые меж зубов щеки выдавали нечитаемую эмоцию, — мы не нашли общий язык.         — Разве твой заказчик не пылал интересом к твоим творениям и энтузиазму?         — Я разглядел в его вопросах слишком много сомнений, ставящих меня в тупик. Дальше двух бокалов разговор не зашел.         — Он усомнился в твоей компетентности?         — Я должен был предположить, что мало кто захочет вверять большой и важный проект человеку, что построил дворец в зоне увядания. Полагаю, это очевидный исход моего никчемного провала в прошлом, а в купе с моей победой в турнире и последующим отказом от денег, моя слава как недалекого глупца кратно укрепилась в людских сознаниях!         — Почему ты всегда так стараешься обесценить все, к чему прикасаешься? — спросил Аль-Хайтам.         От неожиданности вопроса Кавех на секунду замер.         — Что?         — Ты то плещешь вином, восхваляя собственный гений, то льешь слезы над с десяток раз переделанными чертежами, называя себя неспособным и бесталанным.         — Не начинай, прошу, — Кавех отложил чертеж. — В конце концов не я один так считаю, — он поймал полный непонимания взгляд Аль-Хайтама. — Ну, что все, к чему я прикасаюсь, обречено на крах. Тебе ли не знать.         — О чем ты?         — Я знаю, что это ты отправил меня в пустыню, — он говорил это беззлобно, скорее с печалью. — Зачем ты мне соврал? Потому что я бы все испортил, да?         Аль-Хайтам удивился, что Кавех все еще помнил об этом, и помнил с обидой. Ему казалось, что они давно закрыли эту тему.         — Ты ведь тоже однажды умолчал правду от меня, намереваясь разобраться во всем в одиночку, — пытался парировать Аль-Хайтам, но его попытки приплести историю десятилетней давности выглядели слишком жалко, чтобы сойти за полноценную причину.         Кавех на секунду растерялся.         — Я… — подсобрав мысли в кучу, он продолжил: — пытался защитить тебя… вас всех.         Аль-Хайтам замолчал, отводя взгляд.         — Хайтам, — Кавех округлил глаза, что его длинные ресницы касались бровей, и тяжело вздохнул. — Меня не нужно защищать. Не такой ценой. Где же твой здоровый эгоизм?         Спустя секунду молчания, Кавех заглянул в его глаза, и от этого взгляда разило такой тревогой и невысказанным страхом, что Аль-Хайтам буквально мог ощутить это телом.         — Ты мог умереть.         — Я не понимаю, что беспокоит тебя больше: факт моей лжи или моей потенциальной смерти?         — Все вместе. Но твоя смерть в этой градации звучит хуже. Вряд ли ты бы сделал мою жизнь лучше, сгинув в пустыне.         — Я защищал не только тебя. И я не умер.         Долгие посиделки за обеденным столом удобством не отличались, поэтому, сами не заметив, они перебрались на диван, разложившись на подушках. Настояв, Кавех открыл бутылку вина, что Аль-Хайтам припрятал в сундуке.         Впервые за несколько недель Аль-Хайтам ощутил странное умиротворение, и что он, пожалуй, не настолько сильно любил тишину и одинокие ужины.         — Сдаться в плен пустынникам! Ты, наверное, начитался романов из Мондштадта о храбрых рыцарях!         — Тебе вино в голову ударило? — Аль-Хайтам вскинул брови и округлил глаза. — Я не поклонник романов. Их мне доводилось читать лишь для ознакомления с письмом разных регионов.         — Да ты завелся! Не дай Архонт, кто-то узнает, что господин секретарь читает романы! — смеялся Кавех, заталкивая в рот лепешку. За вечер под вино он съел целую чашку бирьяни — после травмы, похудев, он особенно налегал на еду.         — Не говори чепухи, — отмахнулся Аль-Хайтам. Щеки горели от сладкого вина и внезапно возникшей душевной близости, которую он ощутил.         — Хайтам, — глаза Кавеха блеснули, он поерзал на диване и торжественно поднял полупустой бокал, — мы почти не ссоримся. Ты заметил? Даже как-то непривычно.         — Ты хочешь поссориться?         — Нет, — усмехнулся Кавех, пряча печаль за полуулыбкой, — это хорошо, но непривычно.         С секунду поразмышляв, Кавех, опустив взгляд, сказал:         — Даже страшно.         — Страшно? — Аль-Хайтам совсем ничего не понял, только сильнее вперил взгляд в чужое лицо.         Аль-Хайтаму показалось, что они почти подобрались к чему-то важному, таящемуся столько лет так близко и ждущему, пока это отыщут и наконец поймут. Он уцепился взглядом, голосом за Кавеха, старательно силясь удержать это мгновение, когда тот приоткрыл душу и сердце.         — Как будто хорошо быть не может, — Кавех закрыл ладонями губы и растер щеки, — у меня не может. Когда мы ссоримся — это стабильность, но если нет, то мне кажется, что случится что-то еще, хуже, гораздо хуже, или я снова все испорчу. Понимаешь?         — Нет, — честно ответил Аль-Хайтам. — Вернее, я понимаю, что ты имеешь в виду, но это звучит глупо.         — Всегда ты так, — вздохнул Кавех отреченно.         — Мы можем жить спокойно, и ничего ужасного не произойдет.         Он сказал это, и будто бы сам поверил. И от этого призрачного, едва уловимого чувства — возможного счастья, в груди тихим стоном отозвалось сердце.         — Это ты так думаешь, — отвернулся Кавех. — У тебя всю жизнь все так — просто и легко. И я не знаю, почему ты до сих пор здесь.         — Это мой дом.         — Со мной здесь, Хайтам. Вечно ты меня спасаешь, достаешь оттуда, откуда я не думал, что есть выход. И это ужасно.         — Тебе неприятна моя помощь?         — Тебе!         — Я никогда не делал того, чего бы не хотел.                 — Но ты не хочешь сложностей, — его тон помрачнел.         — Не хочу.         — Но… Снова мы друг друга не понимаем, видишь? И снова ругаемся.         — Если мы ругаемся, значит, ничего плохого не случится?         Кавех громко рассмеялся, искренне и звонко, как будто они просто болтали в доме Даэны или под сводчатой нишей у бассейна.         — Как самый умный человек, которого я знаю, может одновременно быть таким дураком? — Кавех помотал головой и улегся Аль-Хайтаму на колени. — Не хочу больше разговаривать. Хочу, чтобы ты меня обнял. И чтобы замолчал.         И вот они снова уперлись туда, где дальше нескольких фраз ничего не заходило. Кавех прятался в ракушку, и больше было не добраться к его нутру, не расковырять то, что он так усердно хранил от чужих глаз и рук в самом потаенном уголке себя.         Аль-Хайтам сжал пальцами его предплечья, подтягивая выше и обнимая, и Кавех обвил его руками в ответ. Его дыхание щекотало кожу, а от его волос пахло розами.       Он снова поддался ему, снова ответил на его отчаянное желание близости, и ему до безумия хотелось того же, только без «но», без молчания и избегания, без притворств и откровений, сказанных только под градусом. Он не знал, что будет завтра, когда они проснутся вместе снова, если Кавех не вывернется мягко из его рук и не уйдет к себе, но вдруг вся эта реальность с ее ныне сглаженными углами, с чужим светом — теплым, как объятия, одаривала Аль-Хайтама такой безмятежностью, что он не мог и не хотел с этим бороться. Он вспомнил наяву, каково это — держать Кавеха в своих руках, разговаривать ночами напролет и теряться в блеске его глаз, не замечая течения времени, как когда-то давно. Быть может, им просто нужно научиться этому заново.         — Вот бы так было всегда, — засыпая, прошептал Кавех тихо. Аль-Хайтам это слышал и почти не дышал. Мысленно он повторял те же слова.  

***

        Примерно через неделю очередного молчания днем и пылких взглядов и нежных касаний ночью Кавех собрал вещи. Он не предупреждал и не готовил, разве что в привычной манере упоминал переезд на посиделках с Тигнари и Сайно как нечто далекое и что случится где-то там в будущем, а потом просто взял и собрал одежду, чертежи и принадлежности в большой антикварный фонтейнский чемодан, словно это — закономерность, ставшая обязательным следующим этапом.         В некотором роде закономерностью это правда было. Аль-Хайтам не раз думал об этом, хотя и не хотел. Человеку свойственно привыкать, и он не стал исключением. Он привык и боялся потерять свое вновь обретенное подобие семьи, потерять Кавеха, как однажды уже испытал это. Впуская его в свой дом, он знал, что это может случиться вновь. Как это будет: в громких речах и обидах, где они опять ранят друг друга, или же со счастливой улыбкой на его чудесном светлом лице и дырой в груди Аль-Хайтама в противовес, он снова — не знал, но он бы принял.         На смену злости, что он испытывал до, пришло непонимание и отчаяние. Будто бы они пытались, но в очередной раз плохо и недостаточно. А может им и правда не суждено? И судьба намеренно разводила их по разным сторонам, пока они вновь и вновь находили друг друга, чтобы сделать больно. Словом, касанием, чувством, своей любовью, долгой и невысказанной, тяжелой и болезненной, такой несчастной и, словно бы, никому не нужной.         Будет ли для кого-то из них исчезновение друг друга из жизни спасением или выходом? Он не знал. И в этом незнании он себя терял и заново обретал, видел себя юного, с открытым наполненным сердцем, держащим за руку самого лучшего в своей жизни человека и больше никогда не ставшим таким счастливым, как был тогда. И видел того, в кого превратился, потеряв. Сумевшего справиться и снова жить, но не желающего хоть раз испытать это заново.         — Ты не видел мою папку с заявками для Академии? — Кавех спросил и опустил взгляд. До ужаса глупый вопрос: разумеется, Аль-Хайтам не знал и знать не мог. В его вещах Бездна разбери что-то найти, хоть сложено все идеально.        Аль-Хайтам отрицательно мотнул головой, не отрывая взгляд от книги.          — Я перевезу все к концу недели, — продолжил Кавех, — а там уже и на новоселье.          — Понятно.          Кавех поджал губы и обнял себя за плечи.          — Даже не спросишь, где я теперь буду жить? Откуда у меня деньги?          Аль-Хайтам выдержал долгую паузу. Ему уже не было смысла подбирать или умалчивать слова.          — Ты правда хочешь переехать? — спросил он.          И Кавех ответил молчанием. Удивительное для него, всего минуту назад брызжущего словами, состояние.          — Со мной в самом деле так ужасно и невыносимо жить? Ты сказал тогда, что это нескончаемый ужас твоей жизни. Поэтому ты уходишь?          Аль-Хайтам произнес это, и что-то внутри него заныло и треснуло по не сросшемуся шву. Он ощутил себя тем юнцом, сжимающим в руках их общий проект с зачеркнутыми именами, которому самый близкий человек сказал, что лучше бы его не было в его жизни.          — Хайтам…          Кавех, словно бы чувствуя, что в этот раз ему не отмолчаться и не сбежать, присел на край тахты.          — Я боюсь. — начал он тихо и сжал пальцами тонкие брюки на бедрах. — Боюсь, что мы снова не справимся. Как будто если я уйду сейчас, то это не даст мне уйти потом, но уже навсегда.          — Почему ты должен уйти навсегда?          — Потому что это я! Я накричу на тебя, разозлюсь и уйду, а тебе не нужны сложности, и мы не найдем друг друга снова. Я больше не буду спать лицом в тарелке у Ламбада, а ты не зайдешь за вином, чтобы случайно меня встретить. А если я уйду сейчас, то… Может, это будет не так страшно…          — Мы бы нашли. Всегда находили, — Аль-Хайтам пододвинулся ближе, и их колени и плечи соприкоснулись.          — Иногда я не знаю, станешь ли ты искать меня, будешь ли скучать и держать, если я вдруг снова окажусь на краю. Я всегда делаю все не так, и каждый раз ты даешь мне понять это. Ты никогда не мог просто принять меня таким.          — Я не пытался тебя изменить, — ошеломленно ответил Аль-Хайтам. Он почти не моргал, и глаза начали болеть.          — Ты злился до красных пятен на щеках, если я помогал кому-то чрезмерно. Я знаю, что я такой, и что это било по мне, а ты хотел, чтобы я был другим, потому что это претило тебе.          — Я просто не хотел, чтобы ты страдал и был использован.          — В глубине души я это понимаю, но твоя грубость и резкость… Это делает мне больно, так сильно меня ранит, что иногда я хочу больше никогда тебя не видеть, только бы этого не чувствовать. И один раз я уже это сделал, а ты нашел.          — Я никогда не хотел быть с тобой в разладе, но…          — Но ты скорее съешь свои чертовы книги, чем промолчишь, когда я что-то делаю не так, — Кавех печально улыбнулся.          — Я не смогу заставить тебя остаться, и я не хочу этого делать. Ты волен уйти, если это сделает тебя счастливее. Но я знаю, — твердо сказал Аль-Хайтам, — что мы можем попытаться. Мы можем перестать притворяться, что ничего друг к другу не чувствуем, что друг без друга нам хоть когда-то было лучше. Нам не придется искать, потому что мы не уйдем.          Аль-Хайтам не уверен, что сможет сделать все идеально и правильно, но ему как никогда хотелось пройти через трудности, даже зная, что это может еще раз разбить ему сердце. Он всю жизнь не знал, как должен вести себя с людьми, как вести себя с Кавехом, он помнил, как порой ему было тяжело понять, что творилось в его взбалмошных мыслях.          — Почему ты говоришь это? — глаза Кавеха блестели и краснели с каждым новым вдохом. — Мы будем очень много ошибаться и, возможно, у нас ничего не выйдет, или мы…          — Я знаю, — Аль-Хайтам обхватил его лицо ладонями.          Кавех зажмурил глаза и приложился щекой к теплой ладони. Даже с его припухшими искусанными губами, покрасневшими глазами он был красив так, что у Аль-Хайтама болела душа. Ему хотелось прижать Кавеха к себе, почувствовать его свет, подаренный только его рукам и губам.          И он снова не чувствовал себя собой. Так ему казалось, пока осознание не дошло до него — это и был он настоящий. Он так долго боялся принять в себе эти чувства, которые шли в разрез с его представлением о жизни, где не было места этому урагану, этому яркому безумию, которым был Кавех, и который из раза в раз каждым своим появлением в его жизни, переворачивал ее с ног на голову, нарушая привычный ход вещей, любой порядок мыслей, и заставлял заново любить и принимать этот хаос, без которого теперь Аль-Хайтам не мог представить себя самого.               — Почему ты готов пойти на это? Я так сильно боюсь потерять кого-то снова, что иногда мне кажется, что лучше сбежать от тебя на другой конец Тейвата и быть одному, но неужели тебе не страшно?          — Страшно. Но ты не потеряешь меня, — Аль-Хайтам чувствовал, как между ними вновь устанавливался хрупкий мир, как Кавех по буквам собирал воедино то, что так желал услышать и что в силу своих глубинных страхов не произнес вслух ни разу за всю жизнь, — а я тебя.          — Ты сможешь снова меня полюбить? — в его глазах будто умирала надежда. Кавех сморгнул слезу, и Аль-Хайтам быстро растер ее большим пальцем.          В этот момент, когда души обнажались с каждым вздохом, Аль-Хайтам понял, что Кавех просил и терзался о том, о чем это было совсем за ненадобностью.         Все это время он вспоминал его руки, вспоминал губы и поцелуи, вспоминал все те разы, когда они любили друг друга до самого утра, запираясь в чьей-то комнате общежития, вспоминал эти кровавые закаты, с которыми Кавех сливался своими обожженными щеками и как выделялся своей вычурной красотой, вспоминал их ночи на песке Фонтейна, вспоминал разговоры и признания, вспоминал его слезы и смех, его голос и прикосновения, свои чувства и свою любовь, которая по-прежнему никуда не исчезла, которая горела внутри него все эти годы, не переставая, и оттого сжигала все изнутри.          — С того самого дня я не переставал. Когда увидел тебя впервые, шумного, голосящего на столе, звезду Кшахревара, красивого, как тот закат, что ты мне показал. Как полюбил весь твой мир и как жадно желал стать его частью. И как желаю этого сейчас, и как не понимаю, откуда столько этой любви во мне вообще можно найти, и…          Кавех не дал ему договорить, он поцеловал его нежно и настойчиво, и Аль-Хайтам тут же издал низкий довольный стон. Кавех растирал пальцами его горячие щеки, и Аль-Хайтам не сразу осознал, что кожа на его лице была влажной от слез. Все, о чем он мог думать — это кавеховы губы на его губах, руки на его шее и в волосах, и как же сильно он скучал по этому ощущению его близости.          Аль-Хайтам целовал его в ответ, притягивая к себе, и с очередным жарким выдохом в губы мыслить становилось все тяжелее. Разум заволакивал густой туман, где не было ничего важнее их двоих, этих чувств.          В каждом касании, в каждом поцелуе чувствовалась тоска, боль ушедших зазря лет порознь в молчании, ошибок прошлого, не решенных двумя юными сердцами, сожаление о невозможности все вернуть, и одновременно такое тихое и драгоценное ликование о наконец найденном счастье, распирающее изнутри, заливающее тело волнами тепла.          У Аль-Хайтама на Кавеха реагировало не только тело, но и сердце. Оно отзывалось на каждый его взгляд, каждое слово, каждое мягкое и чувственное прикосновение, заходилось в своем сумасшедшем ритме, и на этом стыке с реальностью тонуло все. Аль-Хайтам сам тонул, земля из-под ног уходила, и все, за что он мог хвататься — это чужой образ, навсегда выгравированный где-то в солнечном сплетении.          Кавех отстранился на мгновение, чтобы заглянуть в глаза и вновь утянуть в глубокий поцелуй. Хватая Аль-Хайтама за запястье, он заставил их обоих встать, не разрывая объятий, и почти потерял равновесие, когда Аль-Хайтам крепче прижал его к себе.         Кавех забирался под его одежду, оголяя тело. Он забирался в его душу, туда, внутрь, где все это время болела красная сердцевина.          Почти вслепую добравшись до его комнаты, Аль-Хайтам уперся икрами в деревянный каркас кровати.          — Я люблю тебя, — зажмурился и прошептал ему в губы Кавех, сжимая тонкий лен домашнего мкасара. И это признание — самое первое, что Кавех сказал ему вслух, — далось ему тяжело. — Хайтам, я так сильно… Я обещаю… — его грудная клетка мелко содрогнулась.          — Тише, — он бережно погладил его по волосам.         Разрешившиеся, высказанные чувства и открытые признания ощущались так интимно и сокровенно, что Аль-Хайтам терял голову при мимолетном взгляде на Кавеха. Их обоюдное желание было так сильно, что воздух в легких заканчивался от протяжных и до неприличия чувственных и громких поцелуев.        Аль-Хайтам почти упал на кровать, хватая Кавеха за раскрытые ладони. Тот лег сверху, придавливая его своим весом, он жался ближе, не оставляя между ними ни сантиметра пространства. Эта тяжесть приятно отзывалась в каждой клеточке его тела и этой близости становилось так мало, что они с силой стискивали друг друга в руках. Аль-Хайтам коснулся губами шеи в вырезе шелковой рубашки и запустил пальцы под пояс брюк. Кавех стянул с себя верх, сразу же возвращаясь к поцелуям, и Аль-Хайтам впитывал их кожей, выгибаясь.         Он прижал Кавеха к себе за поясницу, нуждаясь в прикосновениях и давлении. Когда он задвигался на нем, лежа сверху и притираясь пахом, внизу живота разливался жар возбуждения. Кавех обвел языком его нижнюю губу, и Аль-Хайтам почти потерял рассудок, Кавех на вкус был как медовое вино, сладкий и желанный, жаждущий чужого тепла и внимания, изнывающий от пьянящей близости и недостатка стимуляции.         — Мы… — выдохнул ему в рот Кавех и стянул с него мкасар, восхищенно рассматривая широкую грудь.         — Да, — Аль-Хайтам дышал через приоткрытый рот, облизывая пересохшие губы.         Кавех взъерошил его волосы, зачесывая челку назад. Он смотрел пьяно, одурманенный наконец вырвавшимися наружу чувствами, и Аль-Хайтам выглядел не лучше. Он смотрел на Кавеха, задыхаясь, сжимая его загорелые бока, где едва заметно желтели почти сошедшие синяки. Ему хотелось расцеловать каждый, оставить Кавеха в своих объятиях и больше никогда не отпускать. Когда тот дотронулся большим пальцем до его губы, Аль-Хайтам чмокнул его, а затем все остальные, от костяшек до ладоней. Еще никогда он не ощущал себя так спокойно и хорошо. Кавех губами спускался от шеи к затвердевшим соскам и животу, оставляя влажные блестящие следы, громко причмокивая и тихо шепча что-то ему в кожу.         Когда он опустился к поясу домашних штанов, Аль-Хайтам не успел сделать вздоха, как оказался без белья. Налитая кровью головка шлепнулась о рельефный живот и сразу погрузилась во влажный горячий жар. Кавех довольно промычал и крепко схватил чужие бедра, чередуя движения языка с поцелуями. Когда он погрузил член глубже, Аль-Хайтам открыл рот в изумлении, запрокидывая голову.         — Все хорошо? — спросил Кавех. Его глаза заволокло полупрозрачной пеленой.         — Да, — на выдохе рвано ответил Аль-Хайтам, пряча взгляд в сгибе локтя, — но долго я так не продержусь.         Всего пары минут ему стало достаточно, чтобы оказаться на грани. Годы отсутствия какой-либо близости заметно сказались на чувствительности. После размолвки с Кавехом, Аль-Хайтам никогда более не желал кого-то так же сильно, и оттого не вступал ни в какие связи.         — Неужели ты… — будто прочитав мысли, начал Кавех, укладывая голову на его живот.           — Да.          — Хайтам… — простонал Кавех, утыкаясь носом в грудь.         Аль-Хайтам, воспользовавшись паузой, перевернул его на спину и навис сверху. Опухшие зацелованные губы краснели, а взмокшие от пота волосы кудрявились, застывая завитками на лбу и щеках. Кавех выглядел по-домашнему очаровательно, и от этого вида Аль-Хайтама пробивала мелкая дрожь. Освободив его от оставшейся одежды, он обвил потяжелевший член рукой, растирая по головке естественную смазку.         Кавех развел ноги в стороны.         — Пожалуйста…         Аль-Хайтам с трудом мог мыслить здраво. Чужое тело — податливое и мягкое, — отвечало на каждое прикосновение дрожью. Даже спустя столько лет, Аль-Хайтам помнил, как довести Кавеха до исступления, и где того поцеловать, чтобы добиться сладкого нуждающегося звука.         — Как мы сумели выжить без этого… — шептал Кавех. — Я не понимаю, как… Без тебя…         Проведя пальцами по нижней губе, Аль-Хайтам надавил на нее, и Кавех мягко обхватил их ртом, скользя губами снизу вверх. Горячий язык приятно ощущался на коже и хорошо распределял слюну. Когда Аль-Хайтам растер в ладонях масло и протолкнул первый палец, Кавех громко зашипел и повел бедрами. Его дыхание обжигало кожу, пока он ногтями впивался в его предплечья. Аль-Хайтам целовал его в губы и щеки, сходя с ума от распирающего изнутри искрящегося чувства.         — Знаю, знаю, — повторял Аль-Хайтам, медленно и ласково растягивая его.         Длинные ресницы Кавеха намокали с каждым новым глубоким толчком, когда пальцы дотрагивались до особо чувствительного места внутри.         Раздвинув колени шире, Кавех потянул Аль-Хайтама за запястье, вынуждая оставить его без стимуляции. Кавех нетерпеливо вздыхал. Оставив два невесомых поцелуя под коленом, Аль-Хайтам обхватил его талию и, проведя по косым мышцам пресса, вдавил пальцы в слегка выпирающие тазовые кости. Подтянув его ближе, он щедро смазал себя маслом и приставил набухшую красную головку к растянутому входу, медленно толкаясь.         Кавех хорошо принимал его, покачивая бедрами в желании получить больше. Тугой жар, плотно сжимающий член Аль-Хайтама, сводил с ума. Прогнувшись в спине, он бесстыдно застонал, запрокидывая голову и впиваясь ногтями в бархатистую кожу бедер.         — Ах… — пораженно распахнул веки Кавех, — ты все такой же громкий.         — А тебе все так же нравится это, — Аль-Хайтам сжал губы в тонкую линию, борясь с желанием застонать снова. — Но я могу замолчать.         — Не смей, — громко и строго протестовал Кавех, хватаясь за его поясницу и заставляя войти до упора.         Они оба издали удовлетворенный возглас.          — Быстрее, — умоляюще смотрел Кавех, — пожалуйста…          Аль-Хайтам ускорил темп, он дышал так часто, что в глазах начинало темнеть от нехватки воздуха и жгучего удовольствия, затопившего тело. Он чувствовал, что сдерживать себя становилось все сложнее, и желание излиться нарастало сильнее. Прижавшись вплотную, Аль-Хайтам переплел их пальцы и жарко поцеловал Кавеха, сталкиваясь языками. Он чувствовал его бешено колотящееся сердце на своих ребрах и терял связь с реальностью.         Истекающий смазкой член Кавеха дернулся от особенно глубокого толчка, предзнаменуя скорый оргазм. Выйдя практически полностью, Аль-Хайтам вогнал разгоряченную плоть внутрь до упора со звучным шлепком кожи о кожу и повторил это несколько раз, ощущая между их телами горячую густую влагу, стекающую по внутренней стороне бедра и животу прямо на смятую постель. Кавех хватался за его плечи, царапая их короткими ногтями до бордовых отметин, и загнанно дышал.         Взглянув в лицо Кавеха, украшенное румянцем и широко раскрытым ртом, из которого один за другим вырывались восхищенные несдержанные звуки, Аль-Хайтам окончательно утратил способность мыслить. Разметавшиеся по намокшей подушке золотые волосы блестели в закатных лучах. Кавех был красив как никогда прежде, и Аль-Хайтам наконец понял, что все, чего ему не доставало — это этот взгляд, этот голос, эти губы и руки, и этот человек, присвоивший его сердце и все его существо себе навсегда, окончательно и бесповоротно.         Кавех всегда был его солнцем, ярким, светлым, теплым. Он светился, пылал, и о его улыбку хотелось обжигаться тысячи раз без сожаления, терпеть боль и быть в ней самым счастливым. Смотря на него сейчас, Аль-Хайтам был уверен — он все еще был светом, в его, Аль-Хайтама, жизни, где даже самый маленький огонек горел для него ярче любого небесного тела, если искрой был Кавех.         Не в силах более сдерживаться, Аль-Хайтам подался назад, но Кавех впечатал его в себя вплотную, побуждая излиться внутрь с громким стоном. Яркими огненными вспышками расцветало удовольствие.         Придя в себя, Аль-Хайтам улегся рядом и, поддаваясь внезапному порыву сентиментальности, прижался щекой к чужому плечу, покрывая то беспорядочными поцелуями.          — Я с ума сейчас сойду, — тихо проговорил Кавех, переворачиваясь на бок и касаясь своим носом носа Аль-Хайтама. Забавно сморщившись в накатившем смущении, Кавех закрыл глаза.          — Все хорошо, — тяжело дыша, сказал Аль-Хайтам.          — Куда мы теперь, Хайтам?       Кавех взял его ладони в свои.          — Сначала сменим постельное белье и разберем твои вещи, а потом поедим чего-нибудь.          — Я не об этом, — уголки губ Кавеха дернулись.          — Все будет хорошо, — заверил Аль-Хайтам и крепче обнял его. — Будет сложно, я знаю и не питаю надежд на легкий путь, но уверен, что у нас получится.          — Уверен, значит? Все еще веришь в судьбу, господин Секретарь? — Аль-Хайтам удивлялся, откуда в Кавехе оставались силы шутить.          — Почти. Верю в нас. Кто-то же должен начать.        — А я поверю тебе.          Кавех слабо улыбнулся, поворачиваясь к окну.          — Если поторопимся, то еще успеем застать закат.          Аль-Хайтам кивнул, зная, что смотреть он будет не на небо.