Отражение

      — Тебя если так послушать, то может сложиться впечатление, что тебе это даже понравилось, — неодобрительно поджал губы Тигнари и отвел взгляд. Тема беседы его явно не радовала.       — Смотря какой аспект ситуации оценивать, — пожал плечами Сайно, вперив взгляд в стол, — ну, например, результат вполне удовлетворительный. А что до процесса, то… — он тихо хмыкнул и, предусмотрительно оглядевшись по сторонам, продолжил уже шепотом: — Знакомство с малой властительницей оказалось занимательным, да и это моя работа, все-таки.       Аль-Хайтам вздохнул. Еще пару месяцев назад он и подумать не мог, что будет сидеть за одним столом с Сайно и делить одну бутылку вина, словно они старые друзья, а не пытавшиеся снести друг другу головы чужаки. С Тигнари дела обстояли иначе — какое никакое товарищество во времена учебы в Академии избавило их от ненужных формальностей сейчас. Пусть близки они никогда и не были, но Аль-Хайтам уважал его и не испытывал к тому неприязни.       К его удивлению, связующим их звеном сейчас был Кавех, чья способность заводить друзей и удерживать эти связи с годами ничуть не утратилась.       «Пуспа» быстро заполнилась горожанами, людей становилось все больше, они грубо толкались локтями на входе и спешно занимали еще свободные столики, в вечер пятницы двери таверн и ресторанов не закрывались — все хотели выпить и расслабиться, опустошив карманы. Истерия с возобновлением снов наконец прошла, возвращая людей к спокойствию.       То ли отключение терминала Акаши так повлияло на людской разум, избавив их от постоянного надзора мудрецов, то ли смена власти в Академии, а значит и во всем Сумеру.       Город заметно оживился.       Чем больше людей заходило, тем тише становились голоса за их столом, чтобы ненароком не посвятить какого-нибудь захмелевшего сотрудника Академии или торговца в дела минувшего месяца, о которых простым жителям знать было необязательно.       Вряд ли кто-то всерьез собирался подслушивать их разговор — за обилием обсуждений, да еще и на нетрезвую голову мало кто различил бы сути сказанного, — но предосторожность лишней не была.       Хотя, внимание они, безусловно, привлекали: генерал махаматра, коего без преувеличения теперь знал весь город; еще совсем недавно без пяти минут Великий мудрец; архитектор, чье имя звучит из каждого открытого окна, если речь заходила о недавно отстроенном и все еще вызывавшем восхищение Алькасар-Сарае или безупречной реконструкции курортного Порт-Ормоса; и врач, своими усилиями оказавший помощь половине Сумеру справиться с бессонницей и мигренью, и к которому каждый второй не имел стеснения подойти и выразить благодарность крепким рукопожатием.       — Пф, меня вообще не посчитали нужным поставить в известность, — угрюмо зыркнул Кавех на Аль-Хайтама, а затем и на остальных, — друзья, называется.       — О, и ты туда же, — взмахнул руками Тигнари, шлепая себя по бедрам, — еще один несостоявшийся герой великого спасения мира! Вы хотя бы понимаете, что могли погибнуть? Если бы Доктор был не один, или малая властительница не сумела бы покинуть храм Сурастаны, то вы… — он поежился на месте, дергая ушами и неосознанно проводя пальцами по предплечьям, где все еще проглядывались бледно-синие полосы-жилки.       После удара молнией Тигнари долго приходил в себя, не столько физически, сколько в отчаянных попытках очистить разум от гнетущих воспоминаний.       — Тигнари прав, быть может, оно и к лучшему, — Сайно сделал глоток и брезгливо поморщился, — легко рассуждать об этом, когда все позади, но, говоря объективно, мы все могли погибнуть, — он многозначительно посмотрел на Аль-Хайтама, что все это время отмалчивался.       Тот отвел взгляд.       — Это вы о чем? — Кавех свел брови к переносице, заметив их молчаливые переглядки. Проницательностью тот отличался со времен Академии, и Аль-Хайтаму всегда было трудно обмануть его — и выпитое вино тому помехой не было. — Еще секреты?       — Неужто Аль-Хайтам не рассказывал тебе, как чуть не сдался в плен пустынникам? — выпалил Сайно, словно это повод для гордости — с рукоплесканием и восторженным возгласом. Выпивка изрядно развязала ему язык, обычно не столь многословному и открытому в выражениях.       Аль-Хайтам мысленно закатил глаза. Эта тема ему порядком поднадоела. Все произошедшее давно пора было оставить позади, но из раза в раз кто-то да затевал очередное обсуждение, не обходя стороной подробности.       — Ты? В плен? — Кавех громко рассмеялся, демонстрируя полное неверие в только что услышанное.       Но по тому, как он осушил за три глотка свою чашу и повел челюстью, Аль-Хайтам понял, что это попытка заглушить эмоцию, какую — он считать не мог.       — Я бы не стал предлагать подобного, не имея плана, — спокойно ответил Аль-Хайтам. На самом деле, он говорил правду лишь отчасти, план на этот случай был придуман за пару минут до озвученного предложения и не мог гарантировать нужный исход на сто процентов. Риск оставался, но Аль-Хайтам знал, что мог подстроиться под любой вариант развития событий, в крайнем случае положившись на товарищей. — Я не безрассуден, чтобы совершать необдуманных поступков, — и повернул голову к Кавеху.       — Хочешь сказать, что это я безрассуден?! — тот явно воспринял фразу на свой счет — щеки его раскраснелись от выпитого вина и накатывающего раздражения.       — Все, что хотел, я уже сказал. И там не было ни слова о тебе.       — Вино кислое сегодня. Видать, открыли старую партию. Народу тьма, наливать не успевают, — Сайно попытался перевести тему и с шумом отодвинул от себя чашу, медным дном бороздя по деревянной столешнице.       Тигнари рядом устало потер пальцами глаза.       Кавех не обратил внимания.       — В отличие от тебя, у меня есть стремления к чему-либо! И если для тебя мои старания — безрассудство, то ты неимоверно несведущ и невежественен, и даже на толику не сможешь понять меня и приблизиться к искусству! — Кавех едва ли не вскочил из-за стола, но к концу предложения лишь обессиленно опустил голову, залпом выпивая все вино и до побелевших костяшек сжимая чашу, словно та была спасательным кругом, не дающим ему окончательно утонуть в недовольстве.       — Если я не принимаю какие-то из твоих взглядов, это не значит, что я не могу их понять. И это не делает меня невеждой, — Аль-Хайтам упорно делал вид, что происходящее было нормой. Хотя, для него это в самом деле было так. Подобные эмоциональные всплески он наблюдал с самого переезда Кавеха в его дом. И если в глазах остальных сейчас это хоть как-то нарушало спокойную обстановку, для него все оставалось неизменно-привычным. — Более того, система взглядов разнится от человека к человеку. Глупо полагать, что каждый первый примет твою точку зрения только потому, что ты талантлив и эрудирован. И хоть я и не имел в виду каких-то твоих поступков в своем высказывании, раз уж ты сам это начал, то не могу поспорить с твоим предположением.       С каждым произнесенным Аль-Хайтамом словом ноздри Кавеха раздувались сильнее, а хватка на медной чаше становилась крепче.       — Нам вас оставить? — Тигнари повысил тон голоса. Его пушистый хвост глухо застучал по полу.       — Ты…! — начал было Кавех, но тут же осекся, медленно выдыхая через нос — было похоже на то, что он использовал эту практику для успокоения не впервые. — Нет, нет. Извините, просто… — подходящих слов ему найти так и не удалось.       Аль-Хайтам был рад, что эту перепалку удалось предотвратить, нахождение с Кавехом в ссоре его не трогало — придя домой, тот наверняка закончит начатое, — еще чуть-чуть и на них бы повернули головы половина посетителей. Его скорее забавляло то, как иногда Кавех, обычно излишне тихий и осторожный в компании Аль-Хайтама из опасений не дать окружающим повода заподозрить его в банкротстве и сожительстве с самым надоедливым и противным человеком, забывался и давал волю эмоциям совершенно без мыслей о возможном раскрытии истинных реалий его жизни.       За столом повисла тишина. Сайно, удостоверившись, что нарушать ее никто не собирался, заговорил:       — Кхм, если вы наконец успокоились, то я могу сказать? — не получив возражений, он продолжил: — На днях Лиза навестит Сумеру. И по ее настоятельной просьбе я от ее лица приглашаю вас всех собраться и отметить ее приезд.       — Неужели слухи о несостоявшемся перевороте дошли и до Мондштадта? — покачал головой Кавех.       — Она знает, но не уверен, что приезжает по этой причине, — пожал плечами Сайно. — Лиза никогда не говорит о планах напрямую. Да и Мондштадт не захочет вмешиваться.       — К тому же, она прибудет не одна, — развел руками Тигнари и закивал в подтверждении чужих слов.       Аль-Хайтам с интересом отметил, что, судя по подробностям ее визита, информация до Тигнари доходила явно быстрее, чем до них с Кавехом.       Он не видел Лизу с того самого дня, когда она стирала слезы с его щек и с полным разочарованием в глазах покидала Сумеру, так и не сумев воплотить в жизнь свои мечты. Но Аль-Хайтам уверен, что те существовали далеко за пределами академической востребованности, и в которые вряд ли кто-то был посвящен.       Лизу ему увидеть хотелось — она была одной из немногих людей из его прошлого, да и всей жизни в целом, с кем он был связан не необходимостью, а собственным интересом и искренним желанием.       Он множество раз собирался написать ей письмо, но так и не находил подходящих слов и уверенности в том, что ей еще было дело до места, которое она так спешила покинуть. Не то чтобы он скучал по ней, или его заботило собственное одиночество, в котором он пребывал, пожалуй, до недавних пор, и с коим успел свыкнуться до безболезненности, яро им отрицаемой. Тогда им скорее руководило неравнодушие к тому, как сложилась ее жизнь, и попытки понять, как могла бы сложиться его собственная, пренебреги он своим гением в угоду истинным влечениям.       — Не думал, что спустя столько лет она вернется сюда, — Аль-Хайтам подлил себе вина. Ему оно кислым не показалось.       — Единственное, что останавливало ее от поездки — это нынешний режим Академии, от которого, справедливости ради, тошно было всем, — вздохнул Сайно, — но, узнав, кого едва не назначили новым мудрецом, ее сомнения мигом развенчались.       — А ты бы поменьше распространялся в своих письмах о внутренних делах Сумеру. Мондштадт хоть и не настроен враждебно, но их связи и близость территории к Снежной всегда настораживали, — Тигнари с укором глянул на того.       Выпивки явно становилось достаточно, и Аль-Хайтам отмахнулся от официанта, услужливо предложившего повторить заказ.       — Мои птицы достаточно умны и натренированы, чтобы послание попало к нужному адресату. Я генерал-махаматра, и ты сомневаешься в моих умениях? — скорее насмешливо, чем всерьез, спросил Сайно.       Тигнари лишь закатил глаза, не удостоив того ответом.       — Столько лет прошло…       Кавех не глядя потянулся за бутылкой, которой на столе уже давно не было.

***

      С их последнего разговора прошло около трех недель, и за все это время Кавех ни разу не упомянул о переезде, хотя и держался отстраненно. Наверняка сказанные им слова были ничем иным, как следствием вышедших наружу эмоций и обиды, и не могли расцениваться всерьез.       Кавех часто бросался громкими высказываниями, когда выходил из себя. Встретив того в таверне, Аль-Хайтам даже не мог себе представить, насколько он был разбит. За его показушной грубостью и демонстративной стойкостью скрывались хрупкость и шаткость — вовсе не физическая, — та, что была сокрыта где-то внутри, Кавеха раскачивало из стороны в сторону словно маятник, не способный остановиться и успокоиться.       Привыкший еще с юношества во всем разглядывать и выискивать плюсы, — что, в целом, нельзя было назвать деструктивным качеством, если бы не одна проблема — он пренебрегал тем, что в конечном итоге лишь тянуло его на дно — разрешением себе ошибаться. Его идеализм иногда Аль-Хайтама не на шутку пугал — то, как ревностно Кавех вцеплялся в свои суждения и стремления, каждый раз все больше и больше напоминало ему ученых, сосланных в Аару, чьи умы разрушались под воздействием собственного фанатизма.       Все чаще это его поведение возвращало Аль-Хайтама в прошлое, когда Кавех и сам не прочь был назвать себя сошедшим с ума, открыто и с гордостью демонстрируя свою страсть к творениям его рук, пусть на тот момент только в виде ровных линий на бумаге. Как он обвешивал комнату чертежами, часами рассказывая Аль-Хайтаму о красоте и ее формах в архитектуре.       Неудивительно, что, воплотив задуманное в реальность, сумев увидеть это своими глазами и прикоснуться к когда-то кажущимся несбыточными грезам, его чувства и болезненная привязанность к искусству кратно усилились.       Закончив с растяжкой, Аль-Хайтам разделся, стерев с шеи испарину, — дома сегодня было нечем дышать, Сумеру после дождя окутывал удушливый теплый воздух.       Стащив с тахты чистую льняную рубаху, он еще раз потянулся, коснувшись пальцами теплого пола. Впервые за последний месяц он чувствовал себя физически хорошо. Покой и отдых действительно пошли на пользу. Со сменой власти в Академии объемы работы внушительно увеличились, вынуждая всех высших чинов, включая Аль-Хайтама, что пусть и не стал мудрецом, но по просьбе малой властительницы все же принимал участие в выборе нового руководящего состава, практически жить на рабочем месте. Однако, для уменьшения нагрузки к работе с мелкими бумажными вопросами были привлечены студенты разных даршанов и курсов, чьи усилия будут засчитаны в предстоящей аттестации по получению степеней дриошей и дастуров, и благодаря чему Аль-Хайтам мог не появляться в Академии, получая заслуженный отдых дома.       Этим утром Кавех встал поздно. Аль-Хайтам обнаружил его на кухне, тот лениво помешивал кофе в турке и выглядел помято — растрепанные волосы с торчащими в разные стороны заколками, опухшие после сна глаза и недовольный взгляд, которым он одаривал все, на что его обращал.       — Клянусь Селестией, чертово вино было несвежим, — Кавех забрался с ногами на диван, обеими руками обхватывая чашку с ароматным кофе, — в «Пуспу» больше ни ногой, их выпивка — редкостная дрянь. Не зря Ламбад меня предупреждал.       — Если знать свою меру — последствия будут не так плачевны, — Аль-Хайтам долил себе оставшийся кофе, сваренный Кавехом явно на двоих. — Сквернословишь хуже портового грузчика.       Кавех только отмахнулся.       — Твое занудство с годами все так же постоянно. Абсолютная константа, на которую не влияет ничего извне.       — Разве постоянство — это плохо? Мне казалось, что именно к нему стремится большинство людей, — Аль-Хайтам достал из холодильника вчерашний тахчин, предусмотрительно принесенный из ресторана, и уселся за стол, глядя на Кавеха. — Разве что за исключением тебя. Твое стремление к вечному хаосу полно объясняет суть твоего высказывания.       — Из хаоса рождается порядок, — ответил Кавех на удивление спокойно. — Как ты и сказал, все разнится от человека к человеку, неужели тебе, как ученому, свойственно грести всех под одну гребенку? И, Бездна тебя дери, перестань говорить со мной так, словно ведешь лекцию на Хараватате.       — Какое интересное умозаключение, здорово оправдывающее любой жизненный раздрай, — Аль-Хайтам вздохнул. — А вот лекции по твоей части, скорее. Это ведь ты учишь неокрепшие умы Академии познавать все грани эстетики.       — Все так, — согласился Кавех. — И замечательно справляюсь со своей задачей — мои ученики показывают хорошие результаты, некоторые даже получили дастура, и это всего-то в середине второго курса.       Аль-Хайтам невольно дернул уголками губ. Кавех не хвалил себя много лет, по крайней мере вслух и на памяти Аль-Хайтама, а если и делал это, то лишь обороняясь от чужих нападок или сомнений в его исключительности.       — Ты получил дастура раньше, — констатировал Аль-Хайтам, не зная зачем.       Уши Кавеха едва заметно покрылись румянцем.       — Я упорно работал, — ответил Кавех, — нынешние студенты не имеют никакого желания убивать все свободное время на чертежи. Это расстраивает. Осознать цену за искусство не каждому по силам.       — Иногда эта цена слишком велика.       — Если ты снова пытаешься ткнуть меня носом в мою никчемность, то избавь.       Аль-Хайтам промолчал.       Его всегда поражало то, насколько прочно Кавех был убежден в черствости и неспособности Аль-Хайтама на простоту чувств. Любое его высказывание, относительно того или иного поступка, хоть как-то отождествляемого Кавехом с самим собой, воспринималось в штыки.       Он не мог с точностью сказать, что Кавех не видел и не осознавал его истинных мотивов и намерений, скорее делать этого он попросту не желал, предпочитая копанию в чужой голове быструю отмашку или ответное нападение.       Аль-Хайтаму казалось, что тот просто боялся правды, раз за разом всплывающей в его репликах колким словом. Но Аль-Хайтам ни разу не смел назвать его никчемным или неспособным, чужие страдания его в принципе не забавляли и не привлекали, оттого он и не понимал подобных выпадов в свою сторону. Все, чего ему хотелось — чтобы Кавех мог узреть корень своих проблем, из которых так долго и безрезультатно старался выкарабкаться.       — Считаешь, Лиза правильно поступила тогда, покинув Академию? — внезапно начал Кавех.       — Головная боль ничуть не повлияла на твою болтливость, — усмехнулся Аль-Хайтам.       — Тебе головная боль, зато, знаешь ли, шла на пользу, — Кавех вскинул брови, — ты постоянно спал и закрывался в комнате, лишая меня «удовольствия» пребывать в твоей компании. Даже не представляешь, насколько выровнялся мой эмоциональный фон, — наигранно растянул в улыбке губы Кавех.       Аль-Хайтам тоже улыбнулся.       Год назад он бы и подумать не мог, что они смогут обмениваться сарказмом вот так просто, не превращая это в настоящую ссору. Проблемы все еще оставались — пылились кучей где-то в темном углу, до которой никто не решался дотрагиваться, — но то, как они учились существовать бок о бок, отчего-то вызывало у Аль-Хайтама странный нежный трепет.       — Я считаю, что это был ее выбор. Правилен он или же нет, решать только ей, — пожал плечами Аль-Хайтам. Собственные слова резанули уши, когда Кавех задумчиво сощурил глаза, словно уличая его в обмане. — Если ты спрашиваешь, что сделал бы я на ее месте, то… Я был в схожей ситуации. Или же ты думаешь, что меня положение дел в Академии полностью устраивало?       — Но ведь ты никуда не уехал и даже устроился туда на работу. Это ли не идет вразрез с тем, что ты сказал? — Кавех собрал волосы в низкий пучок и полностью развернулся к Аль-Хайтаму. Разговор его явно заинтересовал.       — У меня не было желания покидать город, а мое место работы никоим образом не обязывало меня разделять волю мудрецов или их планы.       Аль-Хайтам не задумывался о переезде в другой регион. Размышлять о жизни в другом месте ему доводилось, однако, скорее из любопытства, нежели из практической надобности.       Обременять себя трудностями миграции и адаптации на новом месте — последнее, чего он желал.       И Сумеру был слишком важен. Вернее, те воспоминания, что хранили его улицы.       — Я множество раз размышлял об этом всерьез, — откровения, на которые Кавех в последнее время скупился, сейчас звучали неожиданно.       — Я не знал, что ты хотел уехать из города насовсем, — ответил Аль-Хайтам. — Что помешало? У тебя была возможность сделать это.       Одно дело — проблемы с недвижимостью и заработком, но совсем другое — мать, живущая в Фонтейне, и имя, известное за пределами земель Кусанали.       — Не было, — Кавех заметно смутился, подобрав к себе ноги плотнее. Разговоры о матери по-прежнему задевали что-то внутри него. — И я… Понял, что не смог бы.       Выяснять причин Аль-Хайтам не стал. В конце концов, Кавех, при желании, рассказал бы сам.

***

      Вино почти выливалось из кавеховой чаши, что тот наполнил до краев. Казалось, мысли о чудовищном похмелье всего несколько дней назад уже оказались им забыты.       Таверна тускло подсвечивалась желтыми лампами, свет бликовал в стекле бокалов. И на массивных сережках Кавеха. Сегодня он был особенно красив — ярко и вычурно, желая произвести впечатление. Собранные кверху волосы с вьющимися от природы потемневшими кончиками, где-то вплетенные в прическу косы. Аль-Хайтам видел, как он старался перед выходом, ловко подцепляя заколками пряди. Встречая людей из прошлой жизни, того времени, когда каждый знал его как лучшего на даршане, он все стремился оправдать возложенные на него ожидания, затмить потухший взгляд золотом украшений и сладкими речами.       Аль-Хайтама мучала жажда, и он, не выдержав, сделал первый глоток. Моветон — пить вот так, не дождавшись всех, но Лиза опаздывала на четверть часа, и разлитое по бокалам прохладное вино уже становилось теплым.       — Думала, вы все же сохранили остатки чести и не начнете распивать алкоголь без меня, — пространство вокруг затопило густым розовым ароматом. Лиза быстро нашла их столик. — Тем более, я не с пустыми руками. Наслышана, что наше вино весьма популярно на южных землях, — она поставила на стол две бутылки, обернутых мешковиной. На этикетках красовалась рукописная надпись «Рассвет».       Она не распиналась в приветствиях и прочих формальностях, будто с момента их последней встречи прошло не десять лет, а пару дней, и не было между ними неловких пауз и поисков тем для разговора, чтобы избежать тишины.       Аль-Хайтам поднял взгляд. Лиза ничуть не изменилась, разве что голос стал бархатистее, обволакивал своей мягкостью, как и прежде, когда они сидели часами в библиотеке, разбирая научные статьи, а он расслаблялся в ее компании после шумных аудиторий. Те же глаза с хитрым прищуром искреннего любопытства, пышные волосы, спадающие на плечи.       — Кавех! — воскликнула она, обсмотрев того с ног до головы. — И ты здесь! Твой друг наглым образом умолчал об этом. Я и подумать не могла, что человек с твоим именем все еще живет в Сумеру. Всегда чудилось, что тебе следует покорять мир своим талантом.       Пока она рассыпалась в комплиментах, Кавех в ответ улыбался, и только Аль-Хайтам видел, как под столом тот впивался ногтями в ладонь до красноты.       — Я…       — Чем же плох Сумеру для покорения? — прервал его Аль-Хайтам. — Или желаешь перестроить здание Ордо Фавониус на сумерский манер от ностальгии?       — Хайтам, — она тут же переключила внимание. Кавех благодарно улыбнулся. — Я не видела тебя с десяток лет, но надень ты мантию, сойдешь за третьекурсника. Разве что…, — она округлила глаза, — стал куда шире.       Разговоры лились живые и звонкие, иногда перебиваемые смехом. Столы ломились от угощений, щедро наложенных в плоские тарелки Ламбадом.       Лиза мало говорила о себе, упоминая лишь некоторые имена, не вдаваясь в подробности. Так ли она оберегала свою личную жизнь от других, или же хранила то, о чем не могла рассказать вот так свободно, неизвестно.       Но по ее сухим описаниям собственной жизни Аль-Хайтам понял — у них по-прежнему много общего, и те параллели, что он когда-то проводил с ней, сейчас полностью себя оправдали. Это мондштадтское вино оказалось даже вкуснее того, что когда-то он уже пил. Оно явно вызревало не один год и не было похоже на сумерское даже отдаленно.       — Я уверена, что беседы на эту тему вас вымотали, но я попросту не могу не спросить, — осторожно начала Лиза, — как вам удалось?       Аль-Хайтам ощутимо расслабился после трех бокалов, отчего в который раз поднятая тема спасения властительницы его не распаляла. Он подозревал, что без этого встреча не обойдется.       — Когда-то это должно было случиться, — Аль-Хайтам поднес к губам чашу, но та оказалась пуста.       Кавех, не глядя, взял бутылку, и взгляд Лизы скользнул за его рукой, наполняющей чужую чашу до середины. Она едва заметно сощурила глаза.       — Доктор ошибся, положившись на Азара, — усмехнулась она, — в свое время он не годился даже на толковую организацию учебного процесса, а тут создание нового божества. Смех.       — Пускай сгниет в темнице, — резко отреагировал Сайно. — Матра до сих пор на ушах.       — Доктор получил желаемое, так или иначе, — сказал Тигнари, все это время не влезавший в разговор, но тут же умолк.       — Если бы Мондштадт был в такой опасности, я поступила бы так же.       Когда-то Аль-Хайтам слышал о преданности мондштадтцев своему Архонту и землям, взращиваемую в них с рождения и подпитываемую верой в свободу и идеалы, подаренные Барбатосом.       Возведение чего-либо в культ Аль-Хайтамом, как правило, порицалось. Любая крепкая приверженность и обожествление влекли за собой ограниченность и примитивность мышления, часто не позволяющие полно отвечать за собственные решения. Что, собственно, и стало причиной случившегося в Академии.       — Если даже Аль-Хайтам с его равнодушным нравом рискнул собой, едва не оказавшись пустынным пленником, то очевидно полагать, что ситуация затронула самые потайные уголки людского сознания, — съязвил Кавех. По его комментариям, вставляемым по поводу и без, было ясно — тот все еще таил обиду.       — Это не значит, что мне плевать на город. Это все еще место, где я родился и вырос. Нелепо думать, что для меня это пустой звук.       Лиза по-странному хмыкнула, словно ее голову посетила интригующая мысль.       Идея коллективного сознания была Аль-Хайтаму чужда и даже противна. Он не мог себе представить чего-то хуже, чем потеря контроля над собственными решениями и выбором. Быть подверженным воле чужого разума было сравнимо со смертью.       Тема быстро сменилась, и он отринул все свои размышления.       Спустя еще час все с досадой отметили, что двух бутылок на пятерых оказалось недостаточно. И за неимением других альтернатив пришлось заказать на баре еще.       — Импортное, наше, — Лиза покрутила в руках бутылку, — втридорога.       — Я бы предложил перейти на пиво, в отличие от местного вина оно весьма недурно, но понижать градус не лучшая идея, — Кавех отломил кусочек сладкой блестящей пахлавы, кладя тот в рот, — зато сладости, — он с наслаждением промычал, — я бы за них душу продал. Нигде больше таких вкусных не ел, — и, прожевав еще один, обхватил губами большой палец. — Надо взять домой, от фаттеха я устал, — он по привычке посмотрел на Аль-Хайтама, ожидая реакции.       Тот коротко кивнул.       Становилось жарко. Таверна не предполагала вмещать в себя половину города, поэтому когда воздух почти что сдавил легкие, а от вина начало мутить, Аль-Хайтам вышел на улицу, чтобы хотя бы немного освежить голову.       Уже совсем стемнело, южные ночи были длинны и по-особенному красивы — на черном полотне неба уже проглядывались тусклые огоньки звезд.       — Не помешаю? — Лиза подошла тихо и встала рядом, перекидывая волосы на плечо одной рукой, и держа второй чашу.       — Нет.       — Ты чем-то опечален?       — Ты ведь не это хотела спросить.       — Я не думала, что увижу его здесь, — Лиза мечтательно вздохнула и добавила: — с тобой, — тон ее голоса неизменно смягчался, если речь заходила о чувствах. — Кавех очень нежно заботится о тебе. Помнится, в Академии было так же. Вечно черкал пометки на книжных полях, чтобы ты знал, что прочесть в первую очередь.       Он помнил те книги, исписанные его витиеватыми почерком, который Аль-Хайтам мог подолгу рассматривать, прежде чем приступить к изучению материала. Многие экземпляры он своими руками спрятал в самый конец глубоких шкафов Дома Даэны еще много лет назад, подальше от своих же глаз, чтобы лишний раз не тревожить сердце воспоминаниями.       Аль-Хайтам медленно втянул воздух через плотно сжатые зубы.       Неужели со стороны было похоже, что они делят друг с другом жизнь?       — Мы не вместе, если ты об этом.       — Но разве вы не…       — Живем в одном доме? — винное тепло расползалось по телу, побуждая на разговор. Хмельная болтливость за ним не наблюдалась, но сегодня, кажется, исключение из правил. — Вынужденная мера. Это лишь временное соседство, пока он не решит свои проблемы.       — Не похоже, чтобы ты был отягощен его компанией, — она подперла рукой щеку, опершись на резную изгородь, и, не пытаясь того скрыть, всматривалась в чужое лицо, — ты смотришь на него…       Аль-Хайтам поднял взгляд. Небо совсем затянуло звездной россыпью.       Лиза тихо ахнула.       — Ты ведь все еще…       — Да, — ответил он до того, как она успела закончить предложение. Мысленно он закончил его сам.       В этот момент внутри него что-то перевернулось, словно он спустя долгое время отыскал что-то давно потерянное и дорогое сердцу.       Уличная прохлада не сделала лучше — щеки горели сильнее.       Решив не продолжать разговор, он еще раз глубоко вздохнул, пытаясь насытиться свежим воздухом, и снова вошел внутрь таверны, распахнув тяжелые двери.       Их столик на противоположной стороне таверны наполовину пустовал — Сайно и Тигнари о чем-то увлеченно говорили, словно бы не обращая внимания на отсутствие остальных. Место Кавеха было свободно, так же как и отсутствовала на столе его чаша.       Аль-Хайтам быстро окинул взглядом таверну, периферийным зрением ловя золотистую макушку, а чувствительный слух моментально распознал его смех. Посмотрев в его сторону, тело вновь опалило жаром.       — И как только проскользнул мимо нас? — рядом стоящая Лиза тоже смотрела туда, где стоял Кавех. Только не на него, а на того, кто составлял ему компанию за барной стойкой.       Парень с длинными синими волосами, косой на боку, весь разодетый в цветастые сумерские одежды, больше похожие на те, что носили танцоры театра Зубаира, въедливо смотрел на Кавеха, вертя в длинных загорелых пальцах перо, вынутое из его волос.       Лиза помахала тому рукой.       Бронзовый южный загар делал его совсем не похожим на типичного бледнолицего мондштадтца, а странные ромбовидные зрачки и вовсе делали его облик чужеродным.       Завидев их, Кавех отпил еще вина и округлил рот в беззвучном «о», быстро слезая со стула, чтобы подозвать нового знакомого к Аль-Хайтаму и Лизе.       — А я совсем упустила из виду твое появление, — обратилась к нему Лиза.       — Не стал отвлекать вас с другом от беседы и нарушать магию момента, — жеманно проговорил он.       — Вижу, скучать тебе не пришлось, — Лиза перевела взгляд на Кавеха и после недолгой паузы кивком указала на Аль-Хайтама, — Аль-Хайтам, Кэйа. Капитан кавалерии Ордо Фавониус и по совместительству мой добрый друг.       — Весьма, — Кэйа протянул руку в приветственном жесте, и все медные побрякушки на его одеянии звонко зазвенели, стукаясь между собой. — Приятно узнавать людей, с которыми Лиза проводила свою беспечную юность.       Аль-Хайтам сжал его руку в ответ.       — Если верить твоим рассказам, то наша юность — детские сказки, по сравнению с тем, как вы проводите время сейчас, — рассмеялся Кавех, обращаясь к Кэйе.       В глазах многих Кавех чудился порой наивным простаком с душой нараспашку, куда были вхожи все, кто проявлял к нему интерес. И в нем была и простота, и наивность, и доброта с протянутой ко всем открытой ладонью, но если бы его душевной близости удостаивался каждый — от него бы ничего не осталось.       Он мало кого впускал за ту грань, где с его лица стиралась радушная улыбка, и на смену ей приходила горечь слез. По правде говоря, мало кто и сам хотел оставаться подле него, видя вывернутое наизнанку покореженное нутро.       Кавех с наслаждением вкушал чужую похвалу его красоте, все тянул губы в улыбке, пока чужеземец все крутил и крутил беспрестанно на языке его имя, не давая его чаше опустеть.       И Аль-Хайтам его понимал. Кавех нуждался в этом, в признании и лести, пусть и суррогатной. Он его понимал, но совершенно не знал, что чувствовать самому.       — Вьючный як — животное неприхотливое, жары не страшится, буйным нравом не обладает, — Сайно загибал пальцы, — да, медлительная скотина, но выгони ты своих лошадей в наши пески — там же и останешься.       — Не смею спорить с генералом, — Кэйа выставил перед собой ладони.       Тот пил медленно, смаковал на языке вкус, болтал вино в чаше и рассказывал о повседневных делах с таким интересом и упоением, словно каждое из них — захватывающее приключение, и все слушали его, раскрыв рот и внимая каждому слову.       — Но разве Собор Фавония не был поместьем знатных господ? — спросил Кавех.       — Удивлен, что кто-то так хорошо знает историю наших краев, — Кэйа открыто льстил. Собор Фавония — одна из самых значимых построек Мондштадта, что не знали о его базовой истории только совсем недалекие, но под градусом мало кто осознавал этого. — Хотя, я ведь нахожусь в компании ученых, лучших умов.       — Я бы хотел увидеть его своими глазами, — мечтательно протянул Кавех. — Пинакли, вимперги, розы с фигурными переплетами…       — Мы всегда рады гостям, — Кэйа повел бровями, — тем более таким.       — Сайно питает неугомонную страсть к карточным играм, — Тигнари совсем захмелел. Его уши опустились, иногда слабо подергиваясь, пока сам он подпирал раскрасневшуюся щеку ладонью, едва ли не ложась на стол, — предстоящий фестиваль может смело ждать гостя из Сумеру! Двух! — он ткнул пальцем Аль-Хайтаму в грудь: — Трех! — и следом Кавеху в плечо: — Четырех!       Время близилось к полуночи. Аль-Хайтам за разговорами и выпивкой начинал терять ясность сознания, голова затуманивалась, и что-то внутри снедало его каждый раз, как он смотрел на Кавеха.       Дорога до дома прошла как в тумане: смазанные прощания, разговоры напоследок и обещания обязательно встретиться завтра и еще когда-нибудь, тяжелый аромат роз и звон меди в волосах.       Кавех скинул с ног туфли, бросив те прямо на пороге, совершенно забывая о своих же правилах, запрещающих такие вольности.       — Я совершенно не хочу спать, — он откупорил бутылку вина и выпил прямо из горла, медленно кружась на месте, запрокинув голову.       Стащив со стола пару плодов харры, Кавех открыл нараспашку окно и высунулся по пояс наружу, беспечно улыбаясь в небо.       — Ночь сегодня до безумия завораживающая.       Аль-Хайтам разулся следом и подошел ближе.       — И почему же?       — Да просто так, — хмыкнул Кавех, пожав плечами.       — Это потому что ты много выпил.       — Ну и пусть. Разве от этого я перестану быть очарован звездным небом?       Лунный свет падал на его бледную кожу, едва заметно загоревшую на пустынном пекле. Все же, солнце любило Кавеха — его золотые метки россыпью веснушек отпечатались на его носу.       Аль-Хайтам забрал из его рук бутылку и сделал несколько больших глотков. С новой силой его обуревало тепло то ли от алкоголя, то ли от чужой близости и улыбки, не сходящей с лица весь вечер. И это зрелище было так красиво, что Аль-Хайтам позволил себе смотреть на него чуть дольше, чем обычно.       — Кавех, — позвал он его тихо.       Тот обернулся через плечо. Из окна в комнату свежим потоком ввалился ветер.       — Сыграй для меня.       Внезапный порыв на секунду поставил его самого в ступор. Собственный голос звучал хрипловато, и он прочистил горло.       Два висящих на стене дутара пылились с самого переезда. Кавех притащил один сразу, а после купил на Большом Базаре второй под предлогом его редкости и ценности, на самом деле желая дополнить интерьер и уравновесить пространство вторым экземпляром.       Но так ни разу и не притронулся к струнам.       Когда они учились вместе, Кавех играл редко, может, пару раз, и те были в компании на общих посиделках их исследовательской группы.       Кавех удивился, но взял инструмент в руки.       — Я совсем забыл, как управляться со струнами, — он сел на тахту прямо под все еще распахнутыми створками большого окна, умещая грушевидный резонатор на коленях.       — Их всего две, — Аль-Хайтам усмехнулся. Он почему-то чувствовал себя странно, рассудок подводил.       Он не был пьян до подкосившихся ног — те вполне устойчиво держали его, но контроль над мыслями постепенно ослабевал. События прошедшего месяца наслаивались друг на друга вместе с пробудившимися во снах воспоминаниями, от которых было не скрыться.       — Ты можешь не язвить хотя бы иногда? — Кавех покачал головой, ведя пальцами по грифу. — Что за книги учат так нагло разговаривать?       — Те, что ты сам мне подсовывал, предварительно исписав поля.       — И это твоя благодарность? — Кавех зажал пальцами струну, и комнату заполнила простая мелодия, отдаленно напоминающая Аль-Хайтаму что-то знакомое.       Длинные пальцы перебирали струны, неподвижная уличная тишина нарушилась.       Он так давно желал услышать его игру.       Аль-Хайтам прикрыл глаза. Все это было похоже на очередной сон.       — Ну же, не засыпай, — Кавех ткнул его локтем в бок, — я так никудышно играю, что ты не в силах слушать?       — Напротив, — Аль-Хайтам посмотрел в его глаза — те блестели.       — Мне не послышалось, и ты только что попытался сделать мне комплимент? — Кавех отложил дутар и снова выпил.       — Удивительно слышать от человека с такой хорошей памятью подобные слова.       Кавех дотронулся до своих щек, а после приложил к ним бутылку, устало выдыхая. Разморенное вином тело явно нуждалось в прохладе, и Кавех, забираясь на тахту, вылез из окна, свешивая вниз ноги. Аль-Хайтам повторил за ним, и они соприкоснулись бедрами.       — А ты, для человека с невероятным словарным запасом и ученой степенью хирбада по лингвистике, слишком скуп на слова, — Кавех посмотрел на Аль-Хайтама, но, не выдержав и секунды зрительного контакта, отвернулся.       — Мой словарный запас сосредоточен на другом. Не люблю расцвечивать слова пустой риторикой, я предпочитаю говорить о фактах.       — Даже распивая вино весь вечер, ты продолжаешь разговаривать, точно Акаша, — Кавех покачал головой.       — Я не разбрасываюсь словами, если того не требует ситуация, — он продолжал смотреть на Кавеха в упор. — Так тебе стало понятнее?       — Даже если тебя сильно просят? — Кавех надломил фрукт, разделяя тот на дольки пальцами.       — Ты не просил, — констатировал Аль-Хайтам и положил дольку в рот.       Аль-Хайтам тихо расплывался в ностальгии, медленно обволакивающей его разум. Они препирались ни о чем, словно им снова не было и двадцати, и в словах не было никакого смысла, они просто хотели слушать голоса друг друга, а все, что существовало в мире из важного — заканчивалось на кончиках их пальцев, сжимающих ладони.       — Я понял, — Кавех выдохнул и усилием воли повернулся к нему лицом, — скажи мне что-нибудь хорошее.       — Ты выглядишь… Хорошо, — Аль-Хайтам бы мог сказать куда больше, он бы хотел сказать больше, но язык одеревенел.       Кавех всякий раз смущался, неумело принимая комплименты.       Пряди запутались в крупных сережках, а вплетенные косички слегка растрепались, но это не делало его менее привлекательным в лунном свете и с украшенными румянцем порозовевшими щеками. Где-то в районе груди жгло яркими всполохами чувства, давно забытого и заснувшего.       Слова Лизы крутились в голове с того момента, как он их услышал.       Чувствовал ли Кавех то же самое?       — Лиза, кажется, счастлива, — Кавех сменил тему.       — Тебя это удивляет? — Аль-Хайтам не понимал, почему Кавех начал этот разговор.       — Не знаю, возможно? Я бы так не смог.       — Стоит ли примерять это на себя? Ты — другой человек.       — Знаю, только… — он задумался, накручивая на пальце золотую прядь. — О чем вы говорили?       — О тебе, — прямо сказал Аль-Хайтам.       Шея Кавеха вытянулась в удивлении. Аль-Хайтам со свистом выдохнул воздух.       — Она подумала, что мы…       — Вот как, — Кавех беззвучно рассмеялся.       Они оба потянулись за фруктом, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Аль-Хайтам одернул руку, а Кавех, проследив за его реакцией, засмеялся снова — уже вслух. Откусив половину, он ткнул мякотью в его губы так непринужденно, словно кормить друг друга было в порядке вещей.       Он смотрел на него так, что теперь Аль-Хайтам точно знал, что Кавех все помнил.       Аль-Хайтам в ответ обвил его запястье, секундно разглядывая мелкие порезы на длинных фалангах. Кавех прижался ладонью к его щеке и изумленно вздохнул, отмечая разницу температур.       — Кавех, — прошептал Аль-Хайтам.       Он не успел вдохнуть, как Кавех резко, зажмуривая глаза, приложился к его губам.       Аль-Хайтам с низким стоном ответил на поцелуй, и в тот же миг пропал, больше не ощущая пространства вокруг себя. Кавех впечатал его телом в оконную раму, прижимаясь грудью и хватаясь за крепкие плечи:       — А ты и правда, — он горячо выдохнул ему в рот, сжимая бицепс, — стал шире.       Они не касались друг друга так слишком много лет, и Аль-Хайтам с трудом вспомнил, каково это — обнимать Кавеха и отвечать на его настойчивые поцелуи.       Он в миг осознал, что его голова пуста, в ней ни одной мысли, такого умиротворения он не ощущал уже долгое время, и от этого чувства все сильнее терял голову.       Кавех продолжал целовать его, впиваясь губами и зубами, проталкивая язык, на котором Аль-Хайтам чувствовал фруктово-винную сладость.       — Стой… — нехотя разорвал поцелуй Аль-Хайтам, прерывисто дыша.       — Что? Прошу, не нужно, — Кавех снова припал губами к его шее, — не думай ни о чем, хотя бы раз, пожалуйста, — умоляюще шептал он.       Все слилось воедино: винный дурман, горячее дыхание и сцепленные руки, нахлынувшие воспоминания, терзающие душу, ночные откровения, к которым никто из них еще не был готов.       Аль-Хайтам с трудом силился мыслить здраво. Они целовались так отчаянно, хватая друг друга руками и сплетая пальцы над головой.       Он и забыл, какие сильные у Кавеха руки.       Кавех совсем навалился сверху, теперь забираясь под его льняную рубашку. Под влажными подушечками его пальцев кожа пылала.       — Мне так… Ах, — Кавех хрипло застонал в его шею, — так хочется поцеловать тебя.       Он говорил так, будто его мысли не успевали за руками и губами. Аль-Хайтам быстрым движением вжал его в себя за талию и вынул из волос заколку, а затем снова поцеловал, языком обводя его нижнюю губу. Спадающие локоны рассыпались по плечам золотом.       Кавех с громким чмоком разорвал поцелуй, чтобы сползти вниз на тахту и, крепко хватая Аль-Хайтама за предплечья, потянуть его за собой.       — Какой ты, — Кавех ощупывал руками его лицо, словно скульптор, — какой же ты красивый, Хайтам.       Когда Кавех спешно стягивал с него рубашку, покрывая поцелуями живот и сжимая его бедра через легкие свободные штаны, Аль-Хайтам понял, что еще чуть-чуть — и пути назад уже не будет.       Аль-Хайтам с трудом понимал его. Кавех был так противоречив: его бросало из стороны в сторону, штормило так сильно, что Аль-Хайтам иногда не мог и предположить, о чем тот думает. Он, обычно обдумывающий со всей скрупулезностью мельчайшие детали, разбирая те на фрагменты, не в состоянии решиться на что-то из-за собственных страхов, иногда бросался в омут с головой, решая все одномоментно, вверяя последствия завтрашнему дню. И он был в этом такой настоящий, и Аль-Хайтам до сердечного скрежета любил моменты, когда Кавех был таким, как когда брал его за руку и тянул за собой. Он так сильно скучал по нему, по его губам и голосу, по его рукам и касаниям.       Но это все было так неправильно и иррационально. Как и сам Кавех. Они не должны были быть здесь. Вернее, они должны были, но не так. Они должны решить еще так много всего, так много сказать друг другу, и как бы Аль-Хайтам не желал отпустить себя и просто раствориться в этом моменте, он должен быть тем, кто сделает все правильно. Иначе это принесет боль им обоим.       Когда низ живота обожгло дыханием, Аль-Хайтам, едва слыша самого себя, сказал:       — Нет.       Кавех на секунду поднял голову, и его затуманенные глаза и расцветшие красным губы выражали полное непонимание сказанного, он сдавил его бока сильнее, врезаясь ногтями в бархат кожи.       — Кавех, не нужно, — повторил Аль-Хайтам громче.       — Ты… Почему? — его ум наконец начал проясняться.       — Мы не можем. Это неправильно, — Аль-Хайтам говорил это и видел, как винный дурман покидает чужую голову, сменяясь стыдом и страхом.       Кавех приоткрыл губы, но не смог найти слов, так и сидел, замерев с руками, все еще упирающимися в бедра и бока Аль-Хайтама.       Тот, выпутавшись из-под него, быстрым движением надел рубашку и, подгоняемый ночным ветром, скрылся за дверью своей спальни.       Ночь обещала быть бессонной.