october october october october october

Эрен приходит в себя снова на этой кровати. Снова запах чистого белья, похожий на хрустящий снег горных вершин, где охотилась его стая. Куда они забирались так высоко, где не ступала нога человека, и оставляли свои волчьи следы. Его стае принадлежали целые страны, а он все бежал вперед. Оставляя за собой след из убитых вампиров, обращенных в оборотней людей и новых земель. Он нашел Леви здесь, где когда-то был их дом, совсем рядом, а теперь здесь возведено поместье, умещающее целый клан вампиров. В отличие от Эрена, Леви не гнался за расширением территории и стаи — он выстраивал крошечное общество, функционирующее так, чтобы всем было комфортно. Это было похоже на него из тех времен, когда они были людьми. По крайней мере, Эрену так кажется: воспоминания запылились, покрылись паутиной времен, и Эрен бродил по ним так редко, что позволил им стираться. Он не помнил, как звали его отца и мать. Не помнил своих друзей. Он помнил лишь Леви, вспышками синих глаз и горячими поцелуями, сейчас, должно быть, на вкус ставшие, как лёд. Он не знал, хотел бы он ощутить это. Как целовать мертвого, стирая воспоминания о том, какой он живой и оставляя лишь жуткий холод. Эрен садится, вновь касаясь кончиками пальцев шеи, и Леви тут же оказывается рядом, окатывая холодом вновь. — Я тебя не ранил, — Эрен произносит это как факт. Он мог убить в волчьей форме. Потерял контроль, отдавая его животному внутри себя, у которого была лишь одна цель — убивать вампиров. Интересно, почему его волк не убил Леви? Он тоже распознал давно забытый запах? Или, может, дело в том, что даже с этой демонической силой внутри, Леви все еще выглядит так чертовски хрупко? Эрен протягивает руку, коснувшись кончиков пальцев Леви, и тот испуганно вздрагивает, а глаза становятся жутко пустыми. Он обнажает клыки, а Эрен хмурится, переплетая их пальцы. Как раньше. Воспоминания утягивают его в бесконечные леса, куда они сбегали от всех, бродя там до самой ночи, встречая рассветы и снова разлучаясь на день, чтобы встретиться ночью. — Забавно, что ночь теперь по праву наша, да? — Эрен говорит о луне. О том, как теперь она руководит его сознанием. О том, что Леви и он сам теперь — создания ночи, кошмаров, те монстры, что прячутся в переулках, темных углах и под кроватью. Леви ничего не отвечает. Эрен не слышит его сердцебиения и не может сказать, что тот чувствует, и ему приходится поднять взгляд. Волна инстинктивного отвращения, будто от трупа, накатывает, как впервые, и он поднимается на ноги, обнимая Леви сквозь сдавливающую боль в груди. Это так несправедливо. Он прижимает его к себе, поглаживает бритый затылок, и Леви в его руках, такой родной, любимый сквозь тысячи лет, но такой мертвый, что у Эрена вновь и вновь разрывается сердце.