Звездочёт

— Верховный Жрец, — морозящий голос пронзает Чимина насквозь. Он вздрагивает от серьёзного тона и закрывает глаза на мгновение, раскидывая дурные мысли по тайным уголкам сознания. Только вот почему-то внутри столько всего накопилось, что эта нервозность выскакивает наружу, сначала охватывая руки лёгким тремором. Затем появляется ком в горле, на грудь что-то давит, да и до кучи ещё жар необъяснимый. Дыхание спирает, становится страшно, и разговаривать на серьёзные темы совершенно не хочется. — Уходи… — выдавливает тихо Чимин, едва слышимо, а потом тяжело сглатывает, делая несколько шагов в противоположную сторону от судьи, поближе к окну, пускающему в покои ночной свежий, чуть прохладный воздух. Как отдушина эта прохлада обволакивает лёгкие, но желудок панически закручивается в мёртвый узел.       А сзади слышны поспешные шаги, а вскоре чувствительная спина божества ощущает морозец от ауры узника правосудия. Это его раздражает. Чимин бы никогда в жизни не хотел испытывать отвращение к чьему-либо присутствию, если это ещё и окажется его близкий человек. Но так вот сложилось, что сердце его претерпевает не просто смятение, но ещё пущенный по венам кипящий яд, непонятно откуда взявшийся. Его раздражает, что он не может пережить этот горестный момент напавшей исподтишка тревоги в полном одиночестве. Дать слабину и волю чувствам, накопленным в долгом ящике. А здесь вот те раз — неприемлемая настойчивость. Если что Чимину в Минке не нравится, это его педантичность и всегда безукоризненно чёткое представление, когда и что ему можно делать. А ещё он насквозь видит Чиминову душу, и он знает, что одному ему оставаться нельзя. И вот как самостоятельно разбираться в собственной заваренной каше, когда над душой промышляет беспокойный узник, которого даже грубым словом не прогонишь, если он сам этого не хочет?! — Я сказал покинуть мои покои! — рявкает Чимин впервые за долгое время, злостно разворачиваясь на пятках и смотря в лицо Минке красными от ярости глазами. Он дышит как разъярённый бык: ноздри расширены, будто воздуха в его личных покоях совсем не осталось. Но Минка непреклонен как и в своём вылизанном до идеала образе, как и в поведении. — Ты не слышишь? Моё слово — указ! — Ты в истерике, Чимин, как я могу?.. — Минка кладёт свои руки на плечи мужчине, задыхавшемуся от наглости не послушаться. — Впервые вижу тебя в таком состоянии духа. Я никуда не уйду. — Я вызову стражу, они тебя выпроводят. Я всем… — он задыхается от прорези в горле, зажмуриваясь так, словно ему проткнули шею. Снова совесть не даёт ему разговориться неподобающим образом. Но он столько намолчался и натерпелся, побыл спокойным воплощением невинности и беспристрастности, что уже тошно стало. Его тело кипит от нервозности и злости. Он чувствует себя ужасно. Ужаснее, чем когда-либо за последние несколько лет. — Чимин, успокойся… Что с тобой стало? — тихо вопрошает черновласый узник, делая шаг навстречу встормошенному божеству. Его руки аккуратно скользят по стиснутым вплотную лопаткам, а потом под холодом белых ладоней пробегаются мурашки стыда. — Что со мной стало?! Именно этот вопрос ты мне задаёшь после того, как столько всего сделал за моей спиной? Разве это я раздавал пригласительные письма всем подряд богам на встречи? Разве это я планировал устраивать приёмы с почестями лишь для того, чтобы убедиться в том, что меня за порядочного человека не считают? Кем ты себя возомнил, раз решил, что именно тебе, такой прекрасной благодетели, должно перемирить меня со всеми, кого я даже в лицо ни разу не видел? Кто будет в следующий раз? Ануара вызовешь? Или, может, кто меня всегда обходит стороной и нос воротит? Чтобы я это в глаза увидел?       С его уст беспрестанно скатываются слова, стрелами пронизывающие плоть Минки. Но тот даже бровью не ведёт, не то что словом не изволит обмолвиться. Чимин стискивает зубы, чтобы не поддаться порыву разрыдаться перед другом. У них уже был один разговор по душам, но сейчас он не намерен обсуждать все свои болячки, чтобы снова вернуться к отправной точке. Всё пошло коту под хвост. Снова он вернулся в мёртвую петлю невыносимых скитаний в самосознании, понимая, что никогда не выберется из этой тёмной вонючей ямы сожалений и горького яда. — Я всего лишь хотел примирить тебя с семьёй, — коротко отвечает Минка, вздыхая. — Прости невежественного покорного благодетеля Минку.       Чимин раздосадованно хмыкает и ничего не говорит. Разве ему хочется обмениваться любезностями в такой момент? Ему хочется ровным счётом не помнить, кто он такой и что он сотворил, чтобы на его пути было столько непреодолимых преград.       И он не хочет слышать этих речей из уст достопочтенного господина: поговори со мной, открой своё сердце, опусти тяжести… ведь он так и сделает! А кому захочется столь низко падать? Чимин будет чувствовать себя ещё хуже, опустившись до того, что начнёт измываться перед другом и плакаться в подставленное плечо. Даже если это искренний жест. Даже если Чимина за это никто не осудит и не сочтёт за слабохарактерного безнадёгу. Он сам выполнит эту работу за всех. Самостоятельный превеликий бог. Какая ирония.       Он сначала стоит и долго думает. Потом начинает дрожать, будто под ним землетрясение, или, чего хуже, — лихорадка. Голова гудит не лучше раскалённого дребезжащего чайника на огне. Он не знает ровным счётом ничего. Голова опустела до её первоначального состояния — он не знает даже азов пустынной грамматики и письменности, не знает, как издавать звуки, как говорить и как… дышать. Паника захватывает не только разум, но ещё и тело. И в какой-то момент, приходя в себя спустя мгновенье забвения, Чимин с осторожностью отталкивает застанного врасплох Минку и отходит к кровати, усаживаясь на матрас и складываясь пополам, пряча голову под руками, сжавшими пряди светлых волос на расчёсанном от досады затылке. — Чимин, ну скажи же что-нибудь, — мужчина подходит и присаживается на колени перед сгорбленной фигурой жреца. А тот, не сдерживаясь, рыдает, кусая губы в кровь, чтобы заглушить нечеловеческие вопли. Спина начинает трястись, горло саднит от затолканных обратно стонов боли и хныканья. С носа безостановочно течёт вода, заставляя его шмыгать, как больной в простуду.       Кто дал ему право быть таким высокомерным ублюдком? Он ведь слабак. — Я больше так не могу, — выдавливает из себя Чимин, зажмуриваясь от горьких слёз, омывающих его осунувшееся лицо. Как бы Минка ни пытался взглянуть на него, Чимин лишь сильнее завешивается волосами, прежде чем перестать терзать свой затылок и прижать ладони к лицу, пальцами вдавливая глаза в орбиты.       Мужчина не отвечает ему, поднимая брови в знаке полной замешанности. Это было, по своей сути, неизбежно. Срывы, путаницы, полное отчаяние и невосполненное желание править своими чувствами по правде. — Я не знаю, кто я, — продолжает Чимин, сдаваясь и претерпевая потеплевшие ладони Минки на его закрытых лёгкой тканью спальных портков коленях. — Я совсем сбредил… — Но… почему? — тихим голосом отзывается судья, задерживая дыхание, чтобы не спугнуть на миг открывшуюся душонку. Может, одно лишнее слово способно отвергнуть чистосердечное признание, и он так никогда не выпытает, что тревожит Чимина настолько долго. И никакие кандалы допросов ему не помогут, никакое возвышенное положение подле жреца не раскрепостит оного. — Почему? — он резко поднимает голову и изгибает тонкие брови в недоумении, сморщивая гримасу отчуждения. В его глазах вместе с влагой отплясывает испуг понимания своего плачевного пути, который он выбрал. — Почему?.. Потому что я проклятая душа. Я проклят, чёрт возьми! — рявкает тот, скалясь на спокойное, немного сострадающее лицо косули-судьи.       Минка хмыкает и прикасается пальцами припухшей щеки Чимина, наблюдая за каждым маленьким изменением во взгляде, сбитом дыхании, за каждой витиеватой лентой, по которой стекают слезинки из светлых глаз. Вот поэтому ему нельзя было справляться со всем в одиночестве и отрекаться от поручившихся за него узников. Сколько бы лет не прошло с его становления богом, сколько бы лет он не справлялся в стенах дворца, запертый в себе не просто дурным клеймом, а кангой. Она, конечно, не слишком многое сделала — лишь остановила, сдержала проклятие Чимина и его возможность овладеть элементалем, как истинный хранитель. Поэтому он не может пользоваться всей предоставленной ему божественной мощью. Печать наложила обет, послужила очередным знаком заклейменности сверженного.       Но большее здесь провернуло само существование одной вещи — всё, что теперь происходит на протяжении ста лет. Возможно, даже больше, но эти цифры скоротечные в понимании узников и небесных обитателей. Позор, с которым он столкнулся, переломил его юношеское и пылкое чувство достоинства, понимание государства и первое впечатление о народе, который он лелеял, как самая нежная в мире матерь. От него не просто все отвернулись — от него отреклась мать, даже сам Минка, поспешив с выводами. Двое узников ушли насовсем, присоединившись к государю из Водной резиденции. Власть захватили, даже не дав ему остаться на прежнем месте. Опустили до дворцовой шлюхи, использовали, освободили, дали «кубик мёда» — позариться на власть, которую он не может вернуть уже несколько десятилетий. И всё это несравненно бьёт его в сердце.       Откуда ему знать после этого, кто он такой? Что ему надо? Что он хочет? Осталось только то, что простые люди до сих пор считают его Верховным Жрецом и даже не подозревают, где находится их великий почитаемый бог. Они даже не знают, как выглядит его лицо на самом деле. Люди только видят его страстный образ кудрявого юноши с бронзовой кожей и медными волосами — олицетворение Солнца над жарким беспощадным регионом. А он ведь давно не такой. От него осталось ровным счётом ничего. Осталась только ненавистная им вера, благодаря которой он живёт и составляет планы по «выживанию». Сколько бы всего не произошло, что определённо оставило свои надломы, Чимин до сего времени держался особняком.       Но теперь его маска наполовину сползла с лица. Иджебраил правильно делал для себя, что ковырял его, чтоб добраться до такой уязвимой подноготной. Возможно, у него получилось вывернуть его наизнанку и заметить, за какие нити можно поддёрнуть так, что назад он уже не выпутается и не улизнёт. Каков бы Чимин ни был хитёр или ловок, сговорчив или самоуверен. — Твоё проклятие не должно больше влиять на тебя, Чимин, — вразумительно говорит ему Минка, прикусывая губу от волнения за жреца. — Что заставило тебя так… измениться? — Я всегда был таким. Всегда был таким ничтожным зажравшимся божеством, которого то и дело душила жадность. Я настолько жаден, что жалок, — с широко распахнутыми красными глазами Чимин впивается в нежное лицо божества напротив, нахмуренного от полного отчуждения. Он совершенно с ним не согласен? Ну и пусть. Есть вещи, где даже всемогущий судья не сведущ. — Я жалкое божественное отребье, Минка. И ты это знаешь. Тебе настолько меня жалко, что даже признать это будет постыдным для твоей обелённой репутации. Все мы эгоисты. Все мы льстим друг другу в глаза, обливаемся самолюбием настолько, что врём. Мы не лучше самих людей. А ведь я когда-то посмел опозориться так, что придумал себе идеальный мир и смотрел на этих маленьких муравьёв как на прекраснейшее божественное творение… — Ты сошёл с ума, Чимин, ты не слышишь себя, — останавливает его Минка, не вынося этот сущий бред. Естественно, что Чимин никогда не был таким. Он никогда не был эгоистом и обманщиком. Жрец был самым миролюбивым существом, отважным защитником и робкой душой, цветущей из сезона в сезон, даже когда совсем невыносимо душно днём или до одури холодно по ночам. Он думает не своей головой. Переживания настолько захватили его, что теперь верно следовать своему уставу было чем-то сроду невозможным. — Я не знаю, как я должен себя вести! Я забыл, кто я такой. Я ничего не помню — кем я был и кем я в итоге стал. Разве в этом мире существует одна правдивая версия Верховного Божества, который не упал лицом в грязь? Разве это Верховное Божество не самое милое создание Правды, самое благодетельное и чуткое? — Чимин, ты всегда был хорошим человеком. И ты был хорошим богом. Даже сейчас ты остаёшься верен себе. Что тебя так подкосило?.. — Я хочу провалиться сквозь землю. Как я должен себя показать? Как неприступная холодная башня среди зимовьих песков? Или же нарцисстичный и заносчивый, нахальный вельможа, не знающий слова «стыд»? А, быть может, вот такой убитый горем слабый подонок? Чтобы все, наконец, увидели, что никакого самоуверенного и важного Чимина не было! — вскрикивает тот наконец, растопыривая пальцы на ладонях и поднимая руки перед собой, делая иллюзорную картинку всеобщего масштаба его личной катастрофы.       Минка понимает, что не в силах остановить этот поток сквернословия. И он осознаёт, что был прав: Чимин единственный, кто может себя унизить до такой степени. Даже сам Алфаскар, услышав бы эту до ужаса мерзкую оду о божественном никчёмном существе, согласился с тем, что его личная обида не настолько сильна, чтобы ненавидеть Чимина, как делает это он сам. Так что судья лишь поддерживает плачущего Жреца молчанием, сжимая его ладони в своих, поглаживая сухую медовую кожу подрагивающими от переживаний пальцами. — Да, посмотри правде в глаза. Самый ужасный человек из всего этого мира — это я! Просто признай, признай же, узри мою алчность, великий узник правосудия Сикораксы! Я всё это время лишь не хотел признавать, насколько этот мир убог, чтобы подивиться своему творению, чтобы воспылать гордостью за свои труды, над которыми я денно и нощно трепетал не покладая рук! Чтобы только любить себя так, как никто другой. И вера меня не отвергает, я просто настолько эгоистичен, что не могу так просто принять, что мне поклоняются люди, веря, что я им помогу. Они жаждут от меня помощи, как и я жажду, чтобы её у меня попросили. Я ненавижу всё, что происходит в этой жизни, от самого начала до самого её завершения. И я ненавижу себя за то, что это и есть моя правда! Никакой я не хороший человек, ужасный бог и самый плохой друг, Минка. Я так сильно разочарован в своём признании, что не могу стерпеть этой обиды, что являюсь тем, за кого себя не смог выдать. Я настолько запутался в том, кем я должен быть, что даже не знаю, кем я был на самом деле. И поделом мне, Минка, все мои страдания. Когда-нибудь это закончится, и я приму этот конец достойно, как полагается супостату, отвергающему тот факт, что жизнь ему мила. На самом деле я хочу умереть, чтобы никогда не видеть этот мрачный свет, чтобы не бороться за власть, которую у меня отобрали, потому что это нестерпимый позор! Я не хочу жить с этим неотмываемым позором целую вечность!       Минка прыскает от нервного смеха. Смотрит на ревущего Чимина полными непонимания и сострадания глазами. Он видит его насквозь. Он видит то, как страдает его дух, сердце, разум, как отравлен взгляд Чимина на жизнь, как сильно он устал от этой суматохи и навалившихся на него обязанностей, с которыми он никогда не должен был столкнуться. Единственное, что он осмеливается спросить у друга, это: — И сколько времени ты провёл в собственной ненависти к себе, чтобы придумать это всё?       Он видит, как взгляд Чимина становится смурнее, как он от ярости краснеет и начинает дрожать, как бешеная собака. Была бы возможность и не цепкие руки Минки, он бы кинулся на него с дракой, отхлестал бы по лицу что есть мочи и растоптал ногами эту попытку убить его окончательно. — Что ты сказал? Что?.. — Чимин, нет нужды так ненавидеть себя. — Тогда как оправдать то, что я натворил за все эти сто сучьих лет?! — он вскакивает с места и подрывает с собой Минку, дыша от злости уже ртом. Он оскорблён, что даже сейчас не может отыграться сполна на своих раненых чувствах. — Как тогда объяснить всё то, что я сделал?! — кричит что есть мочи, срывая голос, смотря на Минку неверяще. Чимин никогда так громко не кричал. Может, это первый такой момент в его долгой жизни — дикие вопли, которые слышно на самых окраинах столицы. Он так зол и так до ужаса напуган, что не контролирует себя. — Ты просто остался один, — заключает Минка, аккуратно откидывая спутавшиеся белые волосы за сгорбленную дрожащую спину и приобнимая за плечи. Чимин на мгновение застывает в шоке. Он не движется, не дышит — только смотрит на судью не моргая, а потом хмурится, дёргая носом. Щёки тут же сводит, губы кривятся под напряжением измотанного лица — и он плачет навзрыд, бессильно падая в объятия узника, поддерживающего его под мышками. Утыкаясь мокрым лицом в дорогой атлас повседневного костюма, не находя в себе сил остановиться, Чимин подвергается душевной буре, позволяющей раскромсать его на кусочки.       Он просто остался один в этом мире. Чимин выживал как мог. У него не было примера, как нужно делать правильно, не было верного компаньона или любви всей его жизни. У него даже не было времени на счастливую жизнь. Некогда было наслаждаться вином из амброзии и жить ни в чём души не чая. Сначала он упорно трудился, чтобы показать Правде, что он может заменить погибшее Солнце Пустыни, возглавив новую эпоху человечества на этой земле по имени Сикоракса. Потом он отстроил столицу и дал людям всё для жизни, все предпосылки для ума, труда, направлял узников руководить всеми аспектами жизни. Был благодетелем. Он, к сожалению, не Атия с её срамным характером, не лукавый Ануар и не вспыльчивый Алфаскар. Ему некогда было просвещаться в своё удовольствие. А потом ему отплатили — прокляли. И Жрец чуть не уничтожил всё то, что наживал годами. А потом — что уже было известно. Шаг за шагом привёл Чимина к тому, что он имеет сейчас.       Это не просто «ничего», это такая глубокая бездна, что теперь одному ему быть равнозначно самоубийству. Минка знает, что у него происходит в жизни, как он боится делать и исполнять всё, что связано с государством, не имея полной власти над Пустыней. Ему снятся кошмары, о которых никому неизвестно, он едва может свести счёты с нахалами в лице Великопочтенного Покровителя.       Конечно, Чимин сделает всё, чтобы очернить себя ещё больше, чтобы хоть как-то оправдать безрассудные или отчаянные деяния. Как бы он не боялся, что извне его осудят, будут смотреть с нескрываемой злостью и разочарованием. Ему хватит смелости сделать себе хуже. И хоть один светоч нашёлся бы, чтобы залечить его раны. Было бы вдохновение у этого павшего слабостью божества, знал бы он, ради чего стоит бороться до самого конца, был ли кто-то, ради кого он мог прыгнуть выше своей головы — может, что-то да изменилось.       Но они, к сожалению, стоят в этой комнате, пропитанной горькой жалостью и стонами боли. Чимин никогда так не плакал, как сейчас, никогда из его светлых добрых глаз не лилось столько слёз. Сколько крови он отдал, сколько раз облился потом, чтобы прийти к этому ужасающему моменту его бытия. Сжимая онемевшими пальцами тёмную блузу на спине узника, Жрец измазывает холодную гладкую ткань обидой, которая с годами сумела выйти, паразитируя вековые духовные устои. Может, у Минки и получится порубить эти страшные чувства, выдрать корень проблемы и не дать своему названному брату, близкому другу и доброму сердцу прогнить до самого основания. Может, есть кто-то ещё, с кем Чимин не поквитался. А куда делась его мечта — посетить Альнилам и вдоволь насладиться существом разросшегося посреди Пустыни оазиса? — Но почему?.. — сквозь рыдания спрашивает Чимин, чувствуя, как прохладные пальцы распутывают его белокурые волосы. Минка не отходит от него ни на шаг, дышит тихо, и грудь его размеренно вздымается, убаюкивая неспокойного потерявшегося юношу, застрявшего в сущем кошмаре. — Ты рос на моих глазах, — и всё же не стоило забывать, что именно Минка старше Чимина, что это он был с ним всю его юность, зная вдоль и поперёк даже ход его мыслей. Ведь в Долине Звездочётов они были вместе каждый час, каждый миг, и судье удостоилось проникнуться этим восхищением и любовью к жизни. — Я знаю, кто ты такой и кем ты всё время был, Чимин. Единственный раз, когда я смог уличить тебя во лжи, — это сейчас, дорогой мой Жрец. Я видел и сопровождал каждый шаг, почётно следуя за тобой после дарования воли небесной. Я растил тебя вместе с Бусе, и никто, даже ты сам, никогда не сможешь переубедить меня.       Чимин зажмуривается и прячется в плече узника, кусая себя за онемевший язык, губы, щёки. Он недоверчиво жмётся, пускает слёзы, думает, не дышит. Комната обволакивает их холодом пустынной ночи и звуками завывающего урагана на периферии. Всё-таки слабость его была сильна, чтобы сама Сикоракса почувствовала эту мягкую плоть, убитую горем. Свитки на столе колыхаются, бумага шелестит, колокольчики на полках с толстенными книгами покачиваются на ветру, шторы ласкают раму и подоконник, поцарапанный песчинками. Вся спальня погружается в странное чувство, будто кто-то остановил время, заглушив мирную дворцовую ночную жизнь. Огни зажжённых свеч в канделябре играются и пускают язычки пламени, капли воска скатываются по ножке на подставленный расписной поднос.       Осматривая уютное убранство Чиминовой спальни, Минка замечает на небольшом комоде, заваленном письменами и кистями, искусно изготовленную музыкальную шкатулку. Взмахом руки открывая её, проворачивая заводной ключ лёгкими пальцами, Минка обнимает Чимина, каждой клеткой тела ощущая его напряжение, ритм биения сердца, потоков энергии, скапливающихся в горячей до предела печати на груди. Нежный звук пустынных традиционных мотивов настигает их слух, отчего Чимин смягчается и вытягивается, отпуская натянутую ткань чёрной блузы. Шёлковые волосы, щекоча пальцы, аккуратно прилегают к спине, а руки божества тем временем более чутко оказываются на плечах Минки, сжимая его в тёплых объятиях. — Так кем… я должен быть? — Оставайся собой. Я уверен, что ты понимаешь, о чём я говорю. Всё это происходит, пока ты терпишь, Жрец, — тихо говорит Минка, поглаживая пальцами позвоночную впадину. Каждая мышца на спине напряжена так, будто вот-вот лопнет. Касаясь сквозь ткань круга печати, судья хмурится, обжигая нежную кожу. Но вскоре жар спадает, оставляя лишь отголоски неспокойствия. Под добрые и родные мотивы расцветающего в лучах дневного солнца города, распростёртого далеко-далеко, разум Чимина потихоньку начинает очищаться — потому и он обмякает в объятиях. Чимина тут же начинает клонить в сон, и он кое-как стоит на ногах, опираясь на стойкое тело узника, позволяющего веситься на него. Он сам на это пошёл — молча и примет.       Божество и правда знает, что имеет в виду его дорогой друг. Быть самим собой — это следовать прежнему пути, немного нахально, стойко, храбро. Помогать нуждающимся, поднять подбородок повыше и невозмутимо держаться среди дворцовых неурядиц. Ведь в каком своём воплощении Чимин не был — он бог, и будет им до своего конца (а он ещё не наступил).       Впереди ещё много тяжёлых дней, и этот не должен его снести с ног и прижать к грязной земле. — Ты так и останешься здесь? — спрашивает богоподобный, хрипло откашливаясь, поднимая голову и заглядывая в синеву глаз напротив. Тот кивает, поднимая руку и приглаживая длинные волосы. Чимин в этот момент чувствует себя самым настоящим ребёнком.       Отходя от Минки, он садится на кровать и собирается с мыслями, разглаживая складки на простыни, пока узник прикрывает окно и рассматривает рабочее место, присаживаясь на стул в своей величественной и статной манере. Может, сегодня Чиминов сон будет тихим. Может, именно сегодня начнётся его лучшее время.