Звездочёт

      Чимин вскакивает на постели с замиранием сердца и рукой на похолодевших губах. Он не может понять, что произошло, но спустя мгновение лицо обдаёт жаром, а рот припекает от неизведанных доселе ощущений. Он чувствует, что что-то не так. А в голове, как назло, осталось всё, что его так тревожило в стенах собственной головы.       Он ничего не помнит, кроме того, как Жрец Альнилама задавал ему вопросы о любви.       Походу, это именно то, чего Чимин также равносильно своей смерти боится.       Стук в дверь прерывает размышления и короткую попытку прийти в себя. Разрешив войти, Чимин приподнимает тяжёлое тело с простыней и поворачивает голову к выходу, щурясь. Всё замылено, ничего не видно. Звуки то оглушающие, то их совсем не слышно. — Господин, вас велели собрать в поездку, — один из слуг, отправленный самим Иджебраилом, тихо стоит у дверей и смотрит на рассеянное божество испуганными глазами. Чимин, неспособный отойти ото сна, выглядит куда хуже, чем мог предстать в ночной сорочке с растрёпанными волосами, собравшимися колтунами на плечах. — Где Минка и моя личная служанка? — игнорируя юношу, Чимин сползает с кровати и вздыхает, будто на плечах у него тонны груза. Голова совсем никакая, а в мыслях только лицо Жемчужного дитя и гудящие в ушах вопросы.       От безысходности он совсем раскисает, желая только одного: чтобы его оставили в покое или вообще бросили в библиотеку и заперли там на несколько дней, чтобы он только себя одного слышал и видел. Ему не хочется абсолютно ничего: ни солнца над головой, ни разговоров, ни дворцовых обязанностей; возможно, он даже не сильно хочет имитировать жизнь. Выход из подсознательного заключения всегда тяжело сказывался на божестве. И самое ужасное, что могло произойти после его пробуждения, это приглашение в Золотые Воды. — Мне неизвестно… — стыдливо сознаётся тот, опуская голову в пол. Чимин даже не смотрит на него, раздумывая над тем, куда Минка мог так скоро уйти, были ли у него дела? Сколько времени прошло с того момента, как он уснул… нарушил ли Чимин указание правителя… — Мне только доложили, что верблюды осёдланы, и что до вас обязательно и сиюсекундно донести приказание.       Юноша, пребывая в полной растерянности от своей первой встречи с божеством, уже хотел было уйти, но Чимин ни с того ни с сего прикрикивает, не замечая за собой: — Запроси господина Минку вернуться! — а затем он разворачивается к молодому пареньку, дрожащему как слабый огонёк тлеющей свечи. Понимая, что он слишком напуган, чтобы быть налегке, божество смягчается в лице и пытается заключить свои эмоции в дальний угол сознания, а затем говорит: — Передай просьбу первым стражникам в коридоре, а потом отправляйся отдохнуть. Это моё указание. А то… выглядишь, будто тебя заставили сделать что-то невозможное.       Забота.       «Только чтобы тебя не видеть…»       В комнате оказалось пусто спустя мгновение. Чимин, прикрыв глаза ладонью, опускается на табурет перед распахнутым окном, сжимая подол ночных одеяний. Солнце стоит уже высоко, припекает с привычной силой, обжигая руки и макушку.       Он не знает, как быть дальше. И понимает, что вероятность его свободы действий крайне мала, когда приходится воевать с тем, кто так или иначе может сделать куда больше, чем позволено, даже глазом не моргнув. Люди по своей природе жестоки, в особенности если это пустынные караванщики или выходцы из племенных поселений, где единственным доходом пищи и денег были грабежи. Это потом, после некоторых вековых событий, когда у рода появилось хоть какое-то понимание цивилизованности, жить стало проще и караванам, и вместо грабежей появилась подмога в виде охраны, и всё пошло на благо стране, ведь крутилось вокруг казны и репутации… И Чимину тяжело об этом размышлять, потому что он не хочет осознавать, сколько всего он не видел в своём божеском куполе и идеальном мире, который создавал.       Так что единственное, к чему Чимин приходит, это мысль о его дальнейшем утреннем туалете и вылазке за пределы столицы. Он только поднимается со стула, стягивая с плеч одежду, как в комнату бурей врывается Минка, разъярённый и явно запыхавшийся. Может, печать на груди у Чимина, вспыхнувшая ярким светом, успокоила узника, раз он заземлился, и волосы теперь не стояли дыбом. Судья прокашливается и отворачивается, прикрыв глаза рукавом платья. — Прости, что ворвался в твои покои без позволения. Я обеспокоился твоей безопасностью, — а потом он замолкает, отходя ближе к двери. Чимин смотрит в его напряжённую спину и хмыкает, расслабляясь. Он полностью раздевается и находит в углу комнаты на столе сброшенные ранее светлые одежды. Вскоре он одевается, одёргивая кандуру, а потом подходит к Минке, трогая его за плечо. — Я закончил, — просто говорит тот, смаргивая остатки пелены. Судья тут же круто разворачивается и осматривает мужчину с ног до головы, замечая, что волосы спутаны, а украшения спрятаны под светлыми прядями. — Я отлучался по делам, — черновласый вздыхает и собирается с мыслями, — ты очень долго не просыпался, и я подумал, что мне стоит проконсультироваться… и… — он показывает руки, замечая, что прихватил с собой молоток. Был в суде. — Сколько дней я спал? — Сколько дней? — удивляется Минка, отпуская молоток из рук, теряя его в пространстве. Чимин не может не проследить за этим волшебным действием. Ему вдруг стало тревожно, что прошло куда больше времени, чем он думал. — Ты спал больше пятнадцати часов. Я знаю, что обычно ты либо не отдыхаешь, либо как все обычные смертные, а они спят очень мало. А ещё… твоё состояние… — Ничего не говори. Я знаю. Мне пока не рассказать. Я только… не хочу ехать.       А Иджебраил настойчиво тянет в свою бездну.       Минка молча соглашается с ним и указывает на причёску, решаясь на большее. Так что вскоре Чимин, без возможности и желания отказываться, сидит на стуле и терпеливо ожидает двух вещей: когда его заплетут и когда за ним отправят ещё раз. В общем-то, выглядеть он по-другому не стал. Всё как обычно — очень просто, скучно и совсем невзрачно. Украшения Минка ему только слегка поправил, положив на самые видные места перед ушами и на лбу. А потом на плечах оказался неотъемлемый атрибут в виде платка. — За тобой не отправят ещё раз. Я провожу.       Чимин молча соглашается, завершает свои сборы с глубоким вздохом выходит из комнаты, направляясь к выходу из дворца. Как он понимает, они поедут с других ворот, выходящих сразу к пескам. Шаг у него медленный, неохотный, немного боязливый, возможно, даже немного сопротивляющийся, будто его тащат на помост. Минка идёт рядом, доставая из воздуха какой-то свиток, встряхивая его и уделяя внимание неразборчиво написанному и, к удивлению, сомнительному содержанию, с которым Чимин мельком поинтересовался, прежде чем продолжить путь погружённым в донельзя странные и удушающие размышления. — Куда вы отправляетесь? — Минка поднимает голову на Чимина спустя некоторое время изучения письма, сгоревшего в мгновение ока. — Зачем ты понадобился правителю в путешествии? — Это Сад Анемоны, — Чимин отвечает взглядом на взгляд, выглядя так, что он безуспешен в своих соображениях. — История повторяется. — Он же теряется, — вспоминает судья, тихо ступая рядом, не торопясь за Чимином, вслушиваясь в его тяжёлые шаги. — Сколько вы пробудете в пустыне ради этого? — Сколько он захочет…       Чимин хватается за перила, невольно оступаясь из-за рассеянности. Минка спохватывается и придерживает его за плечо рукой, сам каменно врастая в пол. Вскоре божество мотает головой и машет ему ладонью, чтоб отпустил. А далее — по песчаным ступенькам спускается вниз спиралью, выходя в широкий светлый коридор с огромными окнами, в которые видны слуги и некоторые дворцовые выполняемые поручения. Мимо божеств проносятся люди, впопыхах перекидываясь переживаниями. — Я не знаю, сколько дней мы прогуляем между этих пейзажей, — продолжает жрец, складывая руки перед собой. — Но знаю точно, что это не закончится вплоть до того, как Сад не наиграется с нами или не наткнётся на меня первее, чем я успею его почувствовать. А Иджебраил не будет уступать, ему нужна эта сила. И мне её не присвоить. Она и так бы беспрекословно пошла ко мне, если бы не это, — он указывает на свои оковы, и Минка соглашается, ведь это истина.       Наступает неловкая тишина. Хотя они оба быстро свыклись с этим положением — не впервые приходилось молчать друг с другом. Да и на самом деле не всегда приходилось говорить, чтобы понимать чувства друг друга, ведь если Чимин может чувствовать Минку лишь по своим давним воспоминаниям и пониманием его такта, времени, которое он уделяет божеству беспрекословно по своему бескорыстному желанию, то узник Минка спокойно чувствует его подноготную как брат, как помощник, как божество — ему позволяет его сила, которой он пышет вне зависимости декад.       А затем наступает тот самый момент, наполненный необычайной духотой и лживыми улыбками. Когда Чимину предстоит забрать несколько бурдюков с водой и попрощаться с узником, чувствуя на себе множество взглядов, пропитанных непониманием и липким интересом. Иджебраил, стоящий около послушного пустынного животного, улыбается Чимину во все зубы, держа в руках богатую вещицу, показывающую статус. Прежде всего, как оказывается, статус Чимина, потому что бишт, принесённый самим Покровителем, принадлежит ему. И вскоре у Чимина всё забирают из рук, надевают накидку на плечи и помогают замотать лицо, чтобы при путешествии не поцарапало смуглую кожу, покрывающуюся испариной не то от пекла, не то от подавленных чувств.       Из-под тагельмуста выглядывают только серые глаза и слегка нахмуренные брови. Чимин поднимается на верблюда и оглядывает слуг, снаряжающих животных, — несколько мелких заключительных штрихов перед тем, как Иджебраил натянет на лицо маску и заберётся следом, приказывая ступать в путь.

— ☽ —

      Золотые воды или Сад Анемоны — так называется заброшенное пустынное святилище, превращённое незадолго до свержения Чимина в арену. Раньше это был один первобытный храм, где молились двенадцати узникам и Солнцу Пустыни. Это был храм прежнего божества, которого сменил Чимин. Вскоре всё стало забываться прошлым, но из-за большой веры и количества людей, прошедших через загадки подземелья, там скопилась так называемая сила стихии, которой можно обучиться наделённым или порождённым самим божеством. Таких людей практически не было — божества никогда не водили связи со смертными и не создавали себе наследников. Но были долговечные служители и некая эфемерная оболочка, способная обратить приглянувшегося воинственного последователя в сосуд. Только вот этот Храм уже не был пригоден к использованию, так что затерялся в песках и стал перемещающимся миражом, и его отыскать способен лишь тот, кому позволено туда ступить. И этим счастливчиком оказался никто другой, как Чимин. Иджебраил, конечно, и сказал, что знает его местонахождение, но это, наверное, только потому, что Сад случайно высунулся на обозрение и задержался недолгим временем на виду у тянущихся проводимцев. Так что божество куда более чем уверено, что сторона, куда они поползут, даже рядом не окажется с храмом.       Он утерял возможность приласкать на своих руках отпущенную восвояси силу — его сковывает канга, — и теперь лишь может только наведываться в стены захоронения прежнего безымянного правителя. Многие прозвали прародителя песчаных настилов Нутом, но Верховному божеству известно, что никакого имени он не носил. Наверное, в этом есть схожесть двух совершенно разных божеств — они оба пытались убежать от религии. Один не давал себе имени, чтобы люди не знали, кому молиться (и всё равно это их никогда не останавливало, поэтому божество питало из их служб свою силу), а второй — из моральных устоев не может принять сущность подобного ублажения собственных душ.       Но со временем привыкаешь, как к полуденному солнцу, никак не спускающемуся к горизонту. Всегда в зените, всегда полное мощи испепелить человеческих отродий и самих жрецов, вышедших в мир. Чимин чувствовал, что такая жара стояла лишь по его вине, но он был рад, что не призвал бурю на их пути, который стал длиться бесконечно долго и очень туго. Времени не было конца, как и однотипным высеченным ветром горам, насыпленным дюнам и множеству разваленных строений. В пустыне было много интересного до пришествия Чимина, но всё, что он нашёл в зарождающемся состоянии, способном вырасти в целую цивилизацию — был его город. На деле он слишком изолировался от остальных уголков целой страны, чтоб знать, каково там — на краю Сикораксы, где-то по нынешним меркам по другую сторону Альнилама, и каково везде, где он не был.       Так проходит день, то опаляя прикрытые плечи мужчин, умеренно плывущих через песчаные долины, то обжигая холодом ночи лица, освобождённые от спасительных масок. Иджебраил в ночи чувствует себя куда лучше, чем днём. А вот Чимин, кому свойственно такое контрастное изменение стихий, наоборот, не отказывается от испепеляющих лучей белого круга над головой, совершенно смиренно следуя потерянным среди песчинок следам прямиком к храму.       Они не сомкнули глаз, пока не наткнулись на караван, с которым им было «по пути». Иджебраил по своей человеческой натуре отоспался в повозке, в которой перевозили женщин, а потом вновь забрался на верблюда, которого Чимин вёл за собой за поводья, не желая слезать со своего животного.       Пустынники, ведущие караваны, многим отличались от обычных людей: выносливостью, силой, сопротивлением к климату. Они были весьма поджары, крупны и в некоторых моментах атлетичны, одеты несвойственно открыто. На поясах у мужчин висели сабли, у некоторых за спинами копья, а у немногочисленных девушек молоты и лезвия, которые они никогда не выпускали из рук. Также в открытой повозке, которую тянул як, была парочка музыкантов, разыгрывающих на лютне и цитре местные мотивы, создавая ностальгическую и очень ярко описывающую атмосферу невыносимо жарких и опасных краёв.       Покровитель Пустыни в общих чертах ничем от них не отличался, потому что был выходцем из таких же людей. Но его одежда, в отличие от караванщиков, закрыта, хоть и похожа. На поясе тоже висела изогнутая сабля, руки в перчатках, как и лицо — закрыто плотной тканью, скрывая собранные натуго волосы. Даже глаза были скрыты под маской, едва ли он что мог видеть, но всё-таки взор был ясен, как и то, что солнце могло сжечь абсолютно всё, что так или иначе обращалось в его сторону. Чимин без боязливости любовался светилом, зная, что оно ему ничего не сделает. Оно было главным ориентиром, ведь звёзды видно только из его родного дома, а божество хорошо умело складывать пути по созвездиям. — Как они только не сгорели… — удивляется Иджебраил, натягивая поводья в сторону жреца, медленно тянущегося за караваном. Чимин не учёл того, что им придётся вести беседу, как бы он не хотел. — Потому что они, скорее всего, уже не люди, — подозревает Чимин, ни к чему не склоняясь. Он не знает ответа на подобный вопрос, потому что доселе ему было неинтересно и крайне безразлично — знать, почему же заклейменные разбойники такие живучие и бесстрашные перед пустынной стихией и постоянным солнцепёком. — Но они не такие же, как вы, — ухмыляясь, мужчина оглядывается на Чимина и подпинывает его ногу своей, сокращая расстояние между ездовыми животными, игнорируя их недовольное фырканье. Божество кое-как борется с желанием закатить глаза и дать себе слабину — поддаться тлеющей прогорклой желчи проклятия и скинуть Иджебраила с седла, прямиком под копыта верблюду. Но Чимин ничего не предпринимает и отворачивает голову, стискивая зубы и смиряясь с цикличностью своих страдальческих странствий по миру людей. — Оставьте этот разговор, — Чимин отводит себя немного правее, чтобы не чувствовать пылающий дух нынешнего Покровителя. Ему совсем не нравится душный человеческий запах с нотками порабощения и эгоизма.       Иджебраил замечает отстранённое поведение, догадываясь об истинных чувствах бога, но не теряет уверенности и идёт на разговор дальше, только с пущей наглостью, игнорируя странные осечки со стороны караванщиков. Из-за неуверенности и беспокойства Чимин думает, что ненароком призывает погоду к неприятным и гнусным изменениям — поднимается сначала лёгкий ветер, задирая песок по колено. Но потом к нему приходит некоторое осознание, что его нескрываемое волнение никак не должно быть связано с душевной болью, которая обычно могла править непогодой. И если это не он — то судьбоносный знак, явно кричащий о том, что дальше, скорее всего, может что-то произойти. И если это кровопролитие невинных — надо уходить. Только из-за своей жажды сохранить человеческое спокойствие, непоколебимое даже пустяковыми бурями, он ничего не говорит, подозревая, что ошибся.       Царапающий ветер задевает открытые участки лица, задувает песок в глаза и скрывает небесную яркость под грязно-жёлтой пеленой, предвещающей неблагоприятный для пеших ураган. Но даже спустя некоторое время, когда солнце слегка сползло по тусклой дали, буря их не достигла, оставаясь на периферии, готовая в любой момент надломить мирный дух пустынных обитателей. Животные уже вели себя беспокойно и торопились, будто зная дорогу в убежище, но Чимин с каждым шагом боле не чувствовал, что теперь им по пути. Родилось странное и сжигающее предчувствие, что впереди кроется что-то поганое до глубины души, вселяющее некий страх. Это отпугнуло его, почему он сбавил шаг и в какой-то момент, затерявшись среди непросветных задуваний, отошёл в сторону, спускаясь вниз по развилке, по которой Иджебраилу пришлось его догонять в непонятках, почему они оторвались от каравана.       Но у Чимина не было правдивого ответа или конкретного примера, что заставило его припустить другой дорогой. Буря начала настигать их, срывая с головы божества тагельмуст. Волосы растрепались и застелили смуглое рассеянное лицо, а платок стал болтаться узлом на шее, между тем Покровитель прикрывался рукой, хоть его лицо было закрыто почти полностью. Он сорвал с себя только маску, чтобы видеть хоть небольшой кусок недальновидной дороги, куда Чимин через силу направил верблюда, неохотно скачущего навстречу выходу из их долгого лабиринта.       Страх — это последнее, с чем хотел бы сталкиваться Чимин, но и причиной для человека это не было, в особенности для такого-то деспотичного и бесстрашного (отчасти и безрассудного) правителя, нагло контролирующего Чимина. Сердце у жреца стучалось не так, как обычно, и почему-то ему думалось, что они смогли избежать смерти или бесконтрольного всплеска погоды, завёдшей бы их в тупик и поставившей перед жизнью и смертью. — Ну и куда вы свернули? Куда? — Покровитель, отмахиваясь от песка, примыкает к божеству и хватает его за руку, не сбавляя скорости. Трясь бок о бок, Чимин неуверенно кидает взгляд на мужчину, оттягивая себя в сторону, чтобы оторваться от жёсткой хватки удивлённого переменой погоды Иджебраила, требующего объяснений. — Что вы сделали с погодой? Зачем?!       Ветер начинает свистеть в ушах настолько, что ничего не слышно. Чимин, нахмурившись, лишь крепче сжимает поводья, отворачиваясь от мужчины, спешно останавливая двух верблюдов, крича о том, что им нужно вернуться на прежнюю дорогу. — Нам не туда! — сквозь ураганный гул кричит Чимин, сжимая челюсти от злости, резко образовавшейся в его груди. Канга удушающе сковывает его шею, вдавливая кадык в глотку, а печать обжигающе вспыхивает свечением, бликами отражаясь в чёрных глазах животных, нервно оглядывающихся вокруг. — Вы забыли, что говорили мне? Я напомню: я веду вас в Сады Анемоны! — А как это связано? Вы просто сошли с дороги! — Я не поведу вас на смерть! — рявкает Чимин, не сдержавшись.       Он, исполняя своё мимолётное желание, толкает мужчину, что тот косится в сторону, соскальзывая с седла и спасительно наматывая поводья на ладони, чтобы выправиться между горбами. Только вот от проклёвывающейся даже спустя столько времени эгоистичной и заносчивой натуры он, не желая смотреть правде в глаза, убегает, оставляя Иджебраилу только один вариант — бежать за ним куда бы не пришлось. Пусть они сошли с вытоптанной временем дороги на какую-то странную тропу, ведущую в зыбкие пески, плутающие между высоченных дюн, оттеняющих рельефные каньоны впереди, теряющиеся в разломах высохшей земли, где раньше, возможно, существовали постройки, ставшие бесхозными развалинами с кучей загадок. Пусть один недоверчив, а второй не чувствует такта, но Чимин не сможет принципиально убить своего покровителя, как бы не ненавидел. Если бы божество могло избавиться от раздражающей и всецело поглощающей его жилки любви к человечеству наравне со страхом и неизведанностью, то, быть может, самое сильное испытанное им чувство в виде ненависти смогло взять своё даже над божественными принципами Солнца Пустыни. Эта бессмысленная дисциплина убивала его изнутри, но также и держала хрупкий каркас сознания.       С каждым новым шагом, тернией меж пустынных возвышенностей и окаменелостей, напоминающих развалины выстроенных веками назад поселений, становилось всё хуже видеть, дышать и в какой-то абстракции существовать. Открытая кожа начинает кровить из-за царапин песка, глаза болеть, а верблюды разгоняются до максимума, чтобы пройти через ад, даже не зная, когда это закончится. Иджебраил, закрывая глаза, бежит вслепую, и Чимин снова чувствует эту беспомощную ауру правителя, избавленного всякой уверенности в своих намерениях.       Сразу становится понятно, что это не просто несчастное обстоятельство, а беспощадное начало их пути в Золотые Воды. Чимин из жалости кидает ему свой тагельмуст, чтобы закрыть лицо в два слоя, теряя смысл своей регенерирующей оболочки разорванной души, сшитой небрежно и описанной как смертельное последнее издыхание, претерпевавшее попытку справиться с грузом нынешнего бытия. — Боги… — взвывает измученно Иджебраил, теряя выносливость, но терпеливо следуя за Жрецом, невольно усмехнувшимся на высказывание… — Терпите, — говорит Чимин тихо, притормаживая лишь для того, чтобы схватиться за чужие поводья и ускориться, чувствуя, что впереди есть выход. Его чувственный душевный путевод яркой полосой ведёт их вперёд. Только он даже не подозревает, что этот выход окажется пропастью, в которую они болезненно скатятся, с криком свалившись с верблюдов прямиком в тёмную яму, ударяясь лбами в каменную высокую дверь, крайне похожую на вход в подземелье.