Звездочёт

— Убирайся, — коротко сказал ему Мафусаил, стащив свою вспотевшую тушку с перин. Чимин даже не соизволил посмотреть на него.       Картина выглядела до одури мерзко: сбитые простыни, насквозь промокшие потом и кровью, бездыханное истерзанное тело, развалившееся посреди постели, пустые глаза и опухшее от слёз лицо. Чимин не мог пошевелить даже пальцем. Едва моргал, едва переносил свет — даже одну маленькую вспышку на небосводе, — едва дышал. Всё болело, ныло, зудело. Он держался на грани сознания. Хотелось закрыть глаза и провалиться в небытие, навсегда забыв то, что с ним произошло. Эта дерзость, мерзость и нахальство окончательно его сокрушили, заставив передумать многие вещи. Хоть Чимин и не давал себе в этом отчёта и пытался совладать эмоциями. Но ничего не происходило. Он не мог даже шепнуть что-то наподобие ответа.       Тело, казалось, на самом деле превратилось в сплошной кусок мяса с содранной кожей. От одежд остались лишь лоскуты изорванной ткани, горошины драгоценностей путались в сальных волосах и рассыпались по всему периметру пола. От бога осталась разве что внешняя оболочка и капля силы, чтобы не пропасть в темноте. Чимин желал всё забыть. Желал избавиться от самого себя. Ему никогда не было так больно.       За окном даже не думало светать — он понимал, что совершил ещё одну трагедию для города, накликав ураган в ночь. По его вине могли затеряться караваны, испортилась вода и погибли люди, были сорваны крыши с домов или выбиты стёкла порывами беспощадного ветра. Даже сейчас буря не утихала вместе с обезображенной душой божества. — Я сказал пойти прочь из моих покоев! — громче повторил Мафусаил, с нетерпением дернув наложника за ногу. Даже это не помогло. Его голова бессильно упала на подушку и губы испустили болезненный стон. Грудь совсем не поднималась, как будто придавленная целой колонной с окраины государства. — Или неужели я смог замучить бога так, что он при смерти?       Царь захохотал что есть силы, стирая с лица пот. Он не терял времени и оделся, не удосужившись попросить купальни. Чимин даже, кажется, ничего не чувствовал — ни воздуха, ни единого уцелевшего места на себе, ни липкого и жёсткого взгляда покровителя, возвышавшегося над ним. Даже когда тот схватил его за руки, он почувствовал только ток, пробежавший по его спине. А затем его сознание закружилось и снова рухнуло наземь вместе с его костлявым мешком. Чимина хотели насильно поставить на ноги, но тот, ударившись коленями в пол, с вымученным вздохом повалился набок, расцарапывая локоть в кровь. Волосы завешивали его отвратительное, скорченное от ужаса и боли лицо, а ноги дрожали от судорог. Всё его существо содрогалось от страха и мрака.       Невозможно смотреть. Мафусаил только закатил глаза и стянул грязную простынь с ложа, а потом кинул её на голого Чимина, прежде чем позвать стражников. Чимин, упёршись лбом в холодный пол, закрыл глаза и представил своё девство. То новое выдуманное детство, где всё было хорошо — никаких бурь, никаких проблем, Бусе и тепло материнских рук. Он ничего не помнил. Некогда было помнить. А если он забудет даже это — вся адская мразь вылезет наружу и захлестнёт его, и перед глазами ничего, кроме одной огромной больной насмешки, не будет. — Вернуть в покои. Не трогать, — отчеканил мужчинам царь, а потом махнул на изнеможённое тело божества. — А ты, дорогой жрец, впредь знай, что я тебя любить ой как не собираюсь. Ничтожество.       После этого он пропал. Всё пропало. Появилась только новая режущая боль. Когда его подняли на руки, когда его понесли куда-то в направлении его спален. Когда он ударился головой о выступ для факелов, когда над ухом пронёсся разговор о нарушении просьбы. Чимину стало всё равно, что с ним будет. Хуже не получится.       Он понял, что оказался на месте, когда его швырнули на пол в самом пороге, и когда вскрикнула его служанка. Содрогнувшись, он потерял сознание.       И ему снились неизведанные воды Альнилама. Как он тонет в них и даже не пытается выбраться из пучины мучений. Ему приснилась собственная смерть, о которой он не мог перестать думать.

— ☽ —

      Проснулся Чимин уже в своей мягкой кровати, перебинтованный с ног до головы. Тело окоченело и было прибито к кровати, с которой он не мог оторвать даже руки. Сколько он так пролежал — неизвестно. Сутки, может больше, может совсем ничего, как пара часов, но за окном светило солнце. Ставни были открыты, а лёгкая ткань, завешивающая назойливое свечение, колыхалась из стороны в сторону.       С погодой всё было хорошо. С Чимином, кажется, тоже, раз они связаны. Он больше не волновался — совсем ничего не чувствовал. Из окна он слышал редкое гарканье птиц, громкие людские голоса, топот копыт, а за стенами шуршание и шёпот слуг. Он остался предоставлен самому себе. Да и кажется, что Дарин не смогла вынести этот ужасный вид, почему ушла. Он её не винил в этом. Жрец знал, что так должно было случиться.       Вскоре ему хватило смелости испытать ломоту в теле и перевернуться на бок, лицом к солнцу. Рукой, которая кое-как поднималась, он стянул с себя несколько лоскутов ткани, вымоченных в его телесных жидкостях и каким-то лечебным наваром. Стало лучше. Он даже улыбнулся уголком губ, когда его благословение припекло саднящую щёку, будто лаская, как это делает мать сыну, или любовь всей его жизни. В конце концов, жизнь его на этом не закончилась. Да и вряд ли смогла.       От осознания Чимину стало дурно, потому что он всё понимал. Он чувствовал каждый выбор и каждый шаг царя, и Жрецу было жаль, что он никогда не сбежит от него. Кем бы он ни был: подстилкой, послом, секретарём, простым наёмником. Его сковали по рукам и ногам, обязали Дворцу и заточили в собственном теле. Выбора нет.       Он даже не заметил, как дверь отворилась. Чимин не обратил внимания на гостя вплоть до того, пока его не встряхнули за плечо. Знакомая грубость рук навеяла дискомфорт. И отчего же странно, что первым человеком, заставшим его в сознании, оказался покровитель. Такой же насмешливый и страшный, как прежде. Чимин не мог говорить, смотреть на кого-то и двигаться, выглядел жалко и совсем не красиво, как должен. Мафусаилу наплевать. Ему абсолютно всё равно на то, что он совершил.       Как гром среди ясного неба раздался громкий голос царя: — Зализываешь раны, Жрец?       Чимин вздрогнул, когда его уложили на спину одним рывком. Пелена с глаз потихоньку спадала, открывая вид на лицо Мафусаила. Раскрыв губы, Чимин выдохнул и качнул головой в сторону, испытывая тяжесть и злость. — Паршиво, не так ли? А я же тебе давал свободу, и что ты выбрал? — он сел на кровати и прижал Чимина к матрасу, вслушиваясь в биение сердца. Тихое-тихое, как будто совсем нет. Он усмехнулся. — Боишься?       Чимину нечем было ответить. Голос прятался в глубинах желудка, воздух тоже запропастился, силы ушли на то, чтобы здраво мыслить. Всё было до такой степени абсурдно, что любой бы счёл это за злостную комедию или бред при агонии. Чимин был близок к этому, но балансировал на линии здравия, удивляясь тому, что хватает смелости. Что в этом жесте есть даже доля любви ко всему живому. От этого дурно. Потому что существуют люди. И ему положено любить их. А он хочет ненавидеть вопреки своему назначению, хочет ненавидеть, чтобы запертое внутри проклятие не откликалось на мрачные чувства и не затмевало ему голову.       В таких противоречиях он никогда в жизни не метался. — Хочешь, чтобы тебе помогли? — с неким ехидством поинтересовался Мафусаил, как будто задумал что-то гадкое. Чимин напрягся и пошевелил пальцами, впиваясь в одеяло. Шустрый взгляд тут же переместился на тихий шорох. Его рука переместилась с груди божества на ладонь, как-то подозрительно нежно поглаживая по избитым костяшкам. На них хоть и остались только покраснения и фантомная боль, что тоже подметил царь, но Чимин не мог терпеть издевательств. Этот наглый человечишка посмел ворваться в его покои и открыто заявлять о своём решении домогаться мученика. Пусть кто он будет — царь или прислуга, человек или не человек, но Чимин бы в жизни не позволил кому-то так беспринципно врываться и своевольничать.       Ну почему никто не может оставить его в покое или понять, наконец, что он всё-таки верховное божество, а не тот, за кого его все приняли?! Почему уважение более не ценится?! — Тебе не понравилось? — с грустью протянул тот, нахально улыбнувшись. Глаза хищно блеснули, губы расплылись в подлой улыбке.       Он хотел наигранно обвести Чимина и поиздеваться над беспомощным, не способным даже с места двинуться. Божеству оставалось лишь только загнанно дышать, прилепленным к постели, и метаться глазами по углам комнаты, желая, чтобы тот поскорее убрал свою уродскую грубую руку. Но мужчина лишь ползёт по предплечью, перебирая каждую взбухшую венку под бинтами, касается потемневших мест, надавливая на раны и выскабливая из молчаливого бога болезненные вздохи. — Я ведь могу о тебе позаботиться. Я же добродушный царь. Всё же, посуди сам, дорогой Верховный Жрец, — по-деловому завёл разговор тот, перекинув ногу на другую, на мгновенье отрываясь от руки Чимина, — трибунал не созван лишь потому, что я добр к тебе. И то, что ты веришь в смертоносную казнь народа — это лишь твои жалкие уловки. Ты же хочешь почувствовать свою важность, а кто я такой, чтобы не идти у тебя на поводу?.. Давай придём к тому, что… и вправду мне стоит дать тебе менее плачевный титул. Но просто так я этого не сделаю.       Чимину было абсолютно неинтересно его слушать. Этот жалкий лжец решил играть с его чувствами! Чимин не тот, кто будет вслушиваться в его определённо такие же жалкие россказни и чему-то верить. Он уже не тот, кем был прежде. Может быть, прежний бог поверил бы хоть во что-то, но сейчас, полностью перерезанный и измотанный до обморока, он ни на что не согласится. Да и что он ему даст? Ни сил, ни магии. Он же ничего совсем не может, да и голова его — единственное, что есть. Не факт, что целая, ничего не забывшая. — Почувствовал запах лжи и отвернулся? Ха, Чимин, я не глуп, как ты думаешь, — он схватил божество за подбородок и повернул его голову обратно, чтобы посмотреть на презрительный серый взгляд. — Буду откровенен: ты останешься мерзкой шлюхой до скончания времён. Верь в то, что я дам тебе выбор между тем, чтобы жить в адских муках, либо же служить мне как псина с шипами в шее. Только в моих ногах. Будешь говорить со мной?       Чимин промолчал. Ему ничего не оставалось, как поддаться безысходности и смириться, смотря куда-то в трещину потолка. Он слишком слаб, лишён титула, лишён совести и чести, лишён верующих и собственных сил. Об этом говорит ярко светящаяся печать на груди и душащая канга.       Мафусаил сощурился и облизнулся, перекладывая руку на ногу жреца. Тот нервно дёрнулся и посмотрел на него из-под ресниц. — Даже так? Как же славно. Может уж тогда, раз ты на всё согласен, не хочешь уединиться? Ты же фаворит, красавица, так ждёшь, пока на тебя обратят внимание… Я буду предельно нежен, — он без всякого стеснения попытался сдёрнуть с испуганного Чимина одеяло, но вдруг резко подпрыгнул с кровати, схватившись за голову. Чимин услышал треск посуды и звон стекла, а также болезненную ругань и какое-то копошение. А потом и громкий голос Дарин. — Только посмейте тронуть господина! — рявкнула она, оградив Чимина своим тонким телом и раскинутыми руками. Он отвернул голову и зажмурился. Трус. Чимин трус, чтобы смотреть на это заступничество и то, что может оно за собой понести. Ему очень больно. — Да что ты… — мужчина даже не смог продолжить, когда Дарин, взяв в руки что-то твёрдое, снова кинула в голову царя. — Уж простите, но как вам только совести хватило ворваться в божественные покои и… — она засипела, яростно дыша. Гнев женщины — это оружие похуже самого проклятия. — Я царь! — Да мне глубоко плевать, кто вы там такой! Слишком много взяли на себя, отродье мерзотное! Чтоб у вас блохи завелись от такой вони! Какая ж из вас власть, когда даже с дарованным благословением управиться не можете, шавка бездомная. Лучше бы сидели и дальше караваны бдели да людей пугали, а не во власть лезли со своими устоями!       Она даже не побоялась отвернуться и положить ладонь на голову божества. Потом она снова вернулась к присевшему на полу покровителю, чтобы плюнуть в ноги и продолжить сквернословить в его сторону. У мужчины даже глаза на лоб полезли от услышанного, и он явно обиделся. — Вымётывайтесь отсюда и подумайте несколько раз над тем, что вы делаете! А если уж не поймёте, то судья вас покарает. Он не будет сидеть и выжидать, а тем более — терпеть. А мне всё равно, что вы мне сделаете! Только попробуйте хоть палец в сторону Чимина приблизить!..       Мужчина ошалел. Хоть он понял явно меньшее, что вылетело у неё изо рта, но это заставило его медленно подняться и пойти прочь. Женщина всё продолжала ворчать про то, что из него господин владыка совсем никудышный, совсем не знающий о манерах и отнюдь не похожий на аристократичного выходца для подобного занятия. И она с такой визжащей отвагой налетела на Мафусаила, что тот заприметил в этом угрозу и задумался над тем, чтобы не солить самому себе. Ей было на самом деле плевать, останется она после этого живая или не избитая, но ей так хотелось, чтобы её личный покровитель был в здравии и умиротворении, что она была готова на всё.       Чимин вздохнул, когда дверь закрылась, а потом заворочался, чтобы встать и… да в прочем, через какое-то время он отчитает её за своеволие.       Мягкие женские руки пригвоздили жреца к перине и успокоили, разгладив напряжение в груди. — Всё хорошо? Что он вам сделал? Извините, господин, что не уследила и стражу не поставила к дверям…       Чимин закашлялся и посмотрел на неё, приподнимая руку, сжимая пальцы вокруг её запястья. Она замолчала и в ожидании посмотрела на собиравшееся с силами и мыслями божество, больше ни слова не проронив. — Ничего… — прошептал Чимин, переведя взор на окно. — Хочу спать… — Так поспите, господин, я буду подле вас, не волнуйтесь. У меня есть дело, не соскучусь. Главное, отдыхайте, я вам повязки сменю, где надо, вам уже намного лучше.       Чимин провалился в сон, чувствуя напоследок лишь то, как тело обдаёт более холодный воздух, а потом что-то влажное. Он понадеялся, что после пробуждения сможет встать и сказать что-то более связанное, чем какие-то жалкие сухие отрывки слов.

— ☽ —

      Всё вернулось на круги своя. Правда только нервозность божество не покидала ни на секунду, и всякий шорох заставлял его оборачиваться и всматриваться в «ничего» подолгу. Ему думается, что к этому невозможно привыкнуть.       Спустя несколько дней, будучи более-менее оклемавшимся, он выходил на улицу, шныряя по теням стен изгороди Дворца. На солнце только смотрел и подставлял лицо, сидя на оконном выступе в своих покоях. С людьми не пересекался и сводил любой разговор к минимуму, если приходилось заводить. Он всячески избегал слуг и также находил в себе гордости не показываться царю, который, по словам Дарин, подходил к его дверям чуть ли не каждый вечер, но как только видел служанку — пропадал в коридорах. Она с усмешкой сравнивала себя со сторожевым псом, отчего Чимину было невесело, потому что сравнение во всех смыслах поганое.       Он поражался тому, как на самом деле может измениться человек, если кто-то посягнёт на то, что ему дорого. Только сам он боялся и хотел бы никогда не испытывать это чувство. Чимину кажется, что так его сожрёт паранойя, а ещё он не хочет даже на миллиметр приближаться к собственной кончине и к божественному распятию, к которому его хотели уготовить незадолго до решения сковать печатями.       И вот так протекали его дни, погружённые в переживания и окутанные желчным небом, которое изредка бывало кристально чистым. В один прекрасный вечер, когда погода была не сильно сухой и припекающей, и солнце закатывалось за горизонт, оставляя фонарь ночному хранителю — луне, Чимин сидел недалеко от бассейна с плавающими лепестками лотосов на поверхности. Он оглядывался по сторонам, отчего украшения в волосах звенели, как колокольчики. Лицо было скрыто в тени, тело облачено в лёгкие одеяния, являя на свет загорелую кожу. Ноги едва касались водной глади, руки собирали маленькие песчинки.       Чимин отдыхал, пока Мафусаил был в отъезде с большей частью пустынных наёмников. Во Дворце было необычайно тихо, да и народ сильно не бушевал. Они были тихим и уединенным местом, почти как в Долине Звездочётов. Чимин был спокоен не только потому, что его тиран уехал на целую неделю, а потому, что слышал об очищенном водоёме. Он не переживал за обычных смертных, зная, что с ними всё в порядке и в их домах есть что пить. А за своё пристанище ему незачем было переживать — царь найдёт любые средства, чтобы жить в своё удовольствие.       Только его отдых внезапно был прерван нежданным гостем. Рядом с ним присела девушка, облачённая в незаурядное платье, видимо, домашнее. На улицу она не собиралась, раз так вышла. Чимин тут же узнал в юном лице Каусар. Ему казалось, что разговор будет неприятен им обоим, если та заговорит, но когда будущая супруга задала вопрос, божество переосмыслило всё, о чём думало. — Не хотите сходить завтра со мной на службу? — Службу? — Чимин посмотрел на неё с отстранённостью, повернувшись. Девушка вздохнула и кивнула, подбирая подол одеяний, чтобы опустить ноги в воду, пуская по поверхности круги. Лепестки стали мерно покачиваться, словно корабли на волнах. — Завтра будет богослужение.       Чимин почувствовал укол. Он нахмурился и недоверчиво посмотрел на девушку, которая не испытывала никаких эмоций по отношению к нему. А ведь Чимин был уверен, что она его сторонится. Так зачем же такой, как она, идти за изгнанником за подобной услугой? — Хочешь показать, как отбиваешь колени фрескам никому иному, как самому Верховному божеству? К чему такое издевательство? — Была бы я такой… — она заикнулась, не находясь с ответом. Она увидела в этом здравый смысл, вспомнив то, что сказала ему при личной первой встрече в экипаже. — Нет. Я не издеваюсь над вами. Я подумала, если вы тоже пойдёте служить узникам, то они вас простят и… — Ты ещё совсем юна и совсем не знаешь, как работают Небеса. Меня простить сможет кто угодно, но от этого ничего не изменится. И не надо меня… — его голос стал грубее от того, что он не хотел говорить на эту тему. Ему не было чуждо ходить по храмам ради песнопений и запаха горящих благовоний, но кланяться равнодушным он не собирался ни в коем разе. Даже он. — Просто сходите со мной в Храм. Я покажу вам, что люди в вас верят. Даже я. Я бы никогда не подумала, что смогу разговаривать с божеством Сикораксы… — она прикрыла рот ладонью и прикусила язык, скрывая взгляд под длинными чёрными ресницами. — Мне так стыдно, что я накричала на вас и… — Довольно, — тихо ответил Чимин, поднимаясь с места. Сидеть тут осточертело. Он прикрыл глаза, пытаясь избавиться от раздражения, а потом оглянулся на небольшой разведённый сад около стен Дворца. Цветы совсем увяли под ужасным присмотром слуг после смены достопочтенного господина Солнца Пустыни.       Утро выдалось жарким и тоскливым. Возможно, даже невозможно нервным. Чимин редко испытывал негативные эмоции, будучи на своём месте, но за последнее время скатился в чёрную яму, кишащую не только гремучими змеями, но ещё и кровожадными людьми, высасывающими из него восхищённый боевой и миролюбивый дух. Он не понимал, становился ли он грубее, как менялись его взгляды на жизнь — единственное, что он понимал, так это то, что бытие уже не будет прежним. Никогда.       И ему не нравилось абсолютно всё. Он много переживал и бился в муках, которые продолжали чернить в груди, и когда он бился в конвульсиях от этой проклятой темноты, то боялся, что это его последняя секунда жизни — и дай ему немного веры в себя, — не для всей Сикораксы.       Утро выдалось противным. Он проспал восход, переспал служанку, возможно, даже и позабыл про Каусар и её путешествие в храм. Но стук в личные покои напряг его. Он не хотел отворять двери, но так бы прослыл как негостеприимный и самовольный раб, от которого и так воротит иногда у придворных, так ещё и оскорблять просьбы самой будущей супруги царя… непостижимо! Вот народ похохочет, если до них доплывёт эта лодочка.       Чимин поднялся и, расправив спальные одеяния, распахнул двери, встретившись лицом к лицу с девушкой в выходном платье и заурядной служанкой позади. Дарин где-то пропадала — это напрягло жреца, что теперь не могло покинуть нагруженный до предела разум. Он так глубоко задумался, что освободить его от оков мыслей смогла только рука девушки. Она что-то ему говорила, но жрец ничего не слышал, а по губам не читал — только видел, как она напряжённо и недовольно говорит. — Господь бог, фаворит, Чимин, жрец, кто вы там ещё? Ответьте мне, прошу вас! До отправления только ваше слово нужно, пойдёмте? — та покачивалась из стороны в сторону, схватив божество за руку, пока тот изучающе смотрел на узор пояса одеяний. Вскоре он взглядом очертил золотую кайму на платке, покрывшем чернявую голову.       Дарин не выплывала из головы. Он так боялся за неё, что не мог определиться с тем, куда податься — этой ответить или пренебречь, побежав по коридорам в поисках ненаглядной служанки? И не подумайте, что Чимин мог вожделеть по кому-то! Если бы он потерял Дарин — то потерял как родную мать, как подругу, как фонарь, который освещал ему дорогу среди насмешливых песчаных гор, которые гуляли по прериям пустыни. — Чимин? Я могу обращаться к вам как… как к Верховному божеству? — тихо и неуверенно проговорила та, склонившись к мужчине, не сводящему с неё хмурый взгляд. Служанка за спиною юной девы охнула и крикнула: «Упаси! Отступись!» — Пожалуйста, побудьте со мной, мне тоже страшно… — Бог вам не в помощь, — резко ответил Чимин, вытащив руку из пальцев Каусар. — А что тогда? — плаксиво протянула та, сомнительно посматривая на жреца. — Только есть одна незаурядица… я же выше вас по рангу! Вы непременно обязаны со мной отлучиться из Дворца. Что ж такого в богослужении, раз вы не хотите? Вы не хотите видеть ваших последователей? — О чём вы только говорите, молодая госпожа! — не унималась служанка, будучи очень оскорблённой разговором. Чимин мог только молчать. Он не хотел и знать от себя ответа. Он не хотел признаваться, что не хотел видеть их смущённые и горькие лица, не хотел слышать молитвы и воспевания, которые так и тянулись ввысь, прямиком в… пустые покои Верховного божества. Он не там, где мог бы ответить на их бренные просьбы. Он никогда не понимал этого. Он просто никогда не хотел быть зависимым звеном в хрупких жизнях людей. Но это их воля, это их слабость, и также — стержень.       Чимин, несомненно, любил стоять около выхода из святого места, потому что ему было, как ни странно, тепло. Ему нравился удушающий запах подношений, нравилось не видеть ничего, кроме темноты под веками. Нравилось слушать мелодичные голоса, не молящиеся ему, не вопрошающие непосильной помощи. Но Чимин правда никогда не хотел слушать мольбы, не хотел смотреть на красные лбы. Он боялся, — страх душил его. Жрец того не понимал, потому что знал, что поможет и без того. Он всегда помогал, берёг страну. Но сейчас он не в силах сделать хоть что-то. Теперь он гниющая болванка, которой уготовлено лишь испытывать себя и свою испоганенную судьбу. Разве кто-то униженно-бессильный захотел бы слышать людей, которые отдают себя вере? Они бы хотели испытать на своей шкуре чувство беспомощности и полного провала перед теми, за кого ответственны?.. Никто бы не хотел. — Да уймитесь, не с вами говорю! — она спихивает её руки со своих плеч и кидается к Чимину, переступая порог спальни. — Фаворит… умоляю… не могу без вас. Никого не знаю…       Чимин повёлся у неё на поводу. Разве есть что-то посмертно плохое в том, чтобы наведаться в священные стены? Кажется, что он слишком опорочен, чтобы даже думать о подобных местах. Вот такая ирония судьбы. — Ну ступайте, собирайте экипаж, дайте мне хоть облачиться во что-нибудь… другое, лицо омыть и…       Лицо девушки загорелось. Она даже воспрянула духом и облегчённо вздохнула, уже оглядываясь в поисках прислуги, но Чимин махнул рукой и попросил удалиться. Справится сам.       Но если бы Чимин знал, как он позорно сбежит из храма, задыхаясь собственными паническими слезами, ужаснувшись увиденного, что вразрез шло с его представлениями, то намертво приковал бы себя к кровати и не встал, притворившись чахнувшим. Но время не вернуть — и вот он, на земле, подбирающий полы и натягивающий тагельмуст на светлую макушку, вот бы только пропасть в тёмных чертогах своей гудящей головы, лишь бы не видеть прохожих, ничего не слышать…       Эта картина, повисшая бременем на душе. Испачканная кровью, пеплом желаний, подобно секте — несравнимое ни с чем ощущение тревоги, — все как ненормальные убиваются об плитку, вытягивая руки к куполу. Каусар среди них. Он даже не хочет знать её. Хочет забыть, забыть всё, что когда-либо видел — лишиться глаз, как тогда, в первые дни страданий в гареме, оглохнуть, только бы не было слышно тонкого голоса девицы, неосознанно молящейся тому, кто был вровень перед ней. А ведь она его обманула. Молились далеко не узникам. Молились ему. Чимину.       Чимин хочет похоронить себя заживо, чтобы о нём забыли. Хочет, чтобы религия пала. Хочет освободиться от его наказания — поскорее сгинуть.       Одна служба.