Звездочёт

— Подайте ему, пожалуйста, чаю, — с трепетом проговорил знакомый женский голос. Чимин открыл глаза, и первым, что ему бросилось в глаза, было окно, через которое внутрь гостевой спальни проникали лучи жаркого пустынного солнца. Погода ему благоволит. Поднимаясь с подушек и касаясь пальцами лица, практически не слыша суетливых служанок, Чимин промаргивает сонную пелену и вздыхает. Ломоты в теле нет. Ничего не болит. В этот раз всё прошло куда быстрее — за одну ночь.       Повернувшись к дверям, он увидел матушку Ханан, сложившую руки около живота. Она смотрела на божество с волнением и замешательством. Кажется, слухи до неё не успели дойти. — Дорогой Жрец Сикораксы, я жду от вас объяснений, что вы делаете у меня в гостевых покоях с таким удручённым видом? — она проходит впереди подоспевшей служанки с чайным подносом. Она направляет девушку на веранду, а потом садится на краю постели, смотря своими большими чёрными глазами в серые глаза божества. — Госпожа, вы уверены, что хотите услышать правду? — тихо говорит Чимин, сползая к матери. Он едва ощутимо касается тёплых ладоней женщины, а потом улыбается, разглаживая пальцами морщинки под её выразительными глазами. — Чем больше вы переживаете, тем сильнее ваша кожа перестаёт быть сияющей. Позаботьтесь о себе… — Но я никак не могу оставить такого великого гостя без внимания и вопроса, что произошло, раз вы решили прийти ко мне в покои. Вы, однако, хотели выпить со мной чаю поздно вечером, но не дождались? Или… может быть… по вашему виду можно сделать выводы, что вы пострадали… — Пойдёмте к солнцу, поговорим за чаепитием, — Чимин поднимается с постели и махом руки застилает одеяло как надо, но госпожа не даёт ему покинуть покои. — Вам надо переодеться. Негоже в таком виде щеголять по дворцу… — В таком виде меня сюда доставили, так что прошу меня извинить, — он отворяет дверь и выпускает Ханан вперёд, а затем движется следом на светлую веранду, где служанка подготовила стол для утренней беседы.       Под лучами солнца матушка выглядела куда красивее, чем в тени стен. Ей бы чаще выходить на прогулки, да вот женщина совсем не горит желанием гулять по городу при своём титуле. Народ совсем не такой, как прежде — не знаешь, что произойдёт спустя минуту. А во дворцовом дворике делать нечего. Да и сейчас красивый фонтан и небольшие, некогда голубые бассейны не прочищаются слугами от песка, принесённого бурей. — К вашему сведению, я так и не успела отправить вам приглашение на вечер, чтобы обсудить недавние события. Всё же была коронация, и мне, как матери и вдове, хотелось бы послушать, что там происходило, хоть мне и дела никакого нет до… — Не горячитесь, матушка, — Чимин сдержанно улыбается и поднимает сервизную чашку повыше, а потом кланяется, чтобы попробовать на вкус, — вы так часто говорите, что нынешний Покровитель вам никак не интересен, но как мать вы не можете просто взять и отречься от него. Хоть мне и не предоставлялось шанса обзавестись роднёй, сыном, дочерью, но я много повидал на своём веку, так что примерно знаю, через какие душевные мучения вы проходите. Моя бывшая служанка попросила бы вас не сердиться на людей за их существование. Они живут, как могут, и иногда делают больно. И вы ничего не можете с этим поделать, и иногда стоит просто смириться. Но я ни в коем случае не призываю вас следовать тому, что я говорю, но вам не стоит убегать от него. Чтобы решить конфликт, надо научиться жить с ним. — Верно, Чимин, я думаю, на вас стоит положиться, как я это всегда делала, — она улыбается Жрецу, а после пробует чай. — Сегодня он слаще, чем обычно. Вам нравится? — У вас всегда прекрасный чай, только я почему-то чувствую горечь, — Чимин оглядывается на простирающийся город, пробуждаемый поднимающимся солнцем. — Кажется, я тоже начинаю чувствовать… Ох, так вы, наверное, просто съели сухоцветы! Господин Жрец, вам бы стоило быть аккуратнее!       Чимин усмехнулся, невзначай спрашивая про один из лёгких романов, которые он нашёл на торговой улице в антикварном киоске. Та книга, кажется, называлась «Путешествие на верблюде» и выглядела как непримечательная частичка саги о путешествиях. Но, как потом оказалось, — это романтическая история про девушку, сбежавшую из каравана, и одинокого путника, который искал своё пристанище. Ханан восторженно вздохнула и отмахнулась, щедро отблагодарив мужчину за такую находку. Видимо, ей очень понравилось что-то подобное. Женщина особенно любила ненапряжённые истории, переведённые на нынешний лад, а не древние письмена, которые понимал только Чимин. Ей нравилось слушать, как он читает, несомненно, вот только древние книги, написанные в свитках, были наискучнейшими, за исключением исторических сводок, подающих надежды на жанр фантастики.       На памяти Чимина сохранилась только одна история из таких свитков, которая понравилась матушке — это история о жрецах. Как один достопочтенный господин решил взобраться на самую высокую гору, но, к несчастью, разбился о скалы и вознёсся, став божеством. В небесных чертогах он встретил одну прекрасную богиню, которая то и дело всегда получала цветы на улице от других божеств. У вознёсшегося не было с собой цветов, но ему очень хотелось подарить богине какой-нибудь подарок, чтобы подружиться. Но в карманах он нашёл уголёк и свёрток бумаги. Поэтому он принялся рисовать её портрет. Но рисовать у него получалось, как у крокодила летать, так что его подарок показался богине своеобразным, но она была очень рада его стараниям. Они стали друзьями, помогали друг другу. Только вскоре богиню настигла страшная участь — в одном из букетов она обнаружила белую лилию. Она никогда не любила белый цвет и так испугалась, что расплакалась на улице и отказывала каждому, кто дарил ей букеты с белыми цветами. Ей казалось, что так ей выражают безобразные чувства. Когда новое божество узнало об этом, то тайно выкрало ту лилию из дома и обронило с небес прямо себе на могилу. С этого дня стало считаться, что белые лилии — это цветы смерти, которые могут носить только в гробницы и на могильные камни.       Но как бы Чимин не пытался увильнуть от разговора, госпожа бы не забыла, о чём спрашивала его. — Я всегда рада с вами поговорить, Чимин, — она вздыхает, допивая чай. — У меня как камень с души всякий раз от ваших визитов. Только вот мне кажется, что вы очень хотите избежать нашего с вами разговора.       Чимин нахмурился, а потом рассмеялся, движением руки смахивая с лица дурную эмоцию. События прошедшей ночи удручали его, а рассказывать матери Иджебраила было бы пыткой, но от судьбы не убежишь, кем бы ты ни был. — Знаете… произошло кое-что, — начинает мужчина, потирая ладони. — Это связано с вашим сыном. — Глаза женщины округлились от услышанного. — Вот поэтому я не хочу вдаваться в подробности. — Но… что же такое произошло?! — Я бы хотел, чтобы вы узнали об этом потом, либо совсем не узнали, но вскоре состоится суд над Великопочтенным Покровителем, — он берёт матушку за руку и хмыкает, качая головой. — Новые правители иногда совсем ничего не понимают и совершают ошибки. — Прискорбно знать, что… я, лично обучив его грамоте, слышу такое! Неужто свод законов не смог прочесть? — она прикрывает рот ладонью, оборачиваясь к выходу с веранды. — Скорее, не смог осознать, — он дружелюбно хлопает её по ладони, забирая руку. — С вашим мужем… было то же самое. — Ох, покойный Искандар… — она подпирает голову рукой и грустно смотрит на Жреца. — И за что с вами так они все? Даже маленькие дети не такие глупые, как эти неотёсанные бугаи… Только вот совсем не понимаю, почему вы не могли их воспитать… — Не положено мне, госпожа Ханан, — он облизывает губы и отражает позу женщины. — Не могу быть наставником. Совесть не позволит… — Ну ничего, взрослые тоже подлежат воспитанию… — отмахивается та, решив, что больше не может обсуждать эту тягость. — Вот оттого вы и пришли ко мне? Совсем неспокойно спалось вам у себя в спальне?       Чимин молча посмотрел на неё. Не нашёлся с ответом. Лгать он ей не может, хоть и правда дурно было бы оставаться там. — Не хотите вечером поиграть со мной в «собери пирамидку»?       Женщина с энтузиазмом закивала: — Это та, что с семью ярусами? В этот раз я смогу собрать её… — Буду болеть за вас! А потом мы вместе соберем пирамидку из девяти ярусов.

— ☽ —

— Господин Жрец, я всё понимаю, но поймите меня, вы не должны так являться в дом суда! — матерь Ханан вытерла лицо платком и вздохнула от пекла. Ей по статусу было не положено носить лёгкие наряды, как у нижестоящих наложниц или танцовщиц, так что женщине было крайне трудно справляться с жарой, но народ в пустыне выносливый и привыкший. Виной всему аномальное солнце, и Чимин беспокоится, что это снова его рук дело. — Госпожа, мне всё равно, — отвечает ей со всей нежностью Чимин, подхватывая с кресел накидку и несколько свитков. — Пусть считают меня за кретина, но я так выгляжу и не терплю никакие суровые, тяжеленные мужские платья с десятками слоёв под ними. Не могу, вот и всё. Позвольте предстать в суде, как Жрец в истинном обличии. — Ну хоть наденьте что-нибудь… зелёное, душа моя, — женщина обеспокоенно приостанавливает спешащего бога, на что тот задумывается, прежде чем махнуть рукой и расправить белые свободные штанины, которые любой бы счёл за юбку, внимательно не приглядевшись. — Если у вас найдётся для меня зелёная вуаль, буду премного благодарен, но поймите: я очень спешу…       В считанные минуты служанки матери приносят божеству прошеную вещицу, и он полностью преображается, прикрывая голову от солнца. — Вы уверены, что мне не стоит идти с вами? — всё же не отступает Ханан, следуя за Чимином. Торопливо пересекая дворцовые коридоры, Чимин думает, что женщине там делать явно нечего, но внутри разгорается тревога: она может ослушаться и сделать по-своему. — Нет нужды. Лучше отдохните и запросите слуг обзавестись большими веерами и омахать вас. Иначе вы совсем размякнете под жарой. В стенах дворца душно, и, к сожалению, в холодный источник некому вас отвести. Выпейте чаю и займитесь чем-нибудь. Или… сходите в храм. Там всегда холодно.       «А еще там проводят божественные песнопения».

— ☽ —

      Чимин, зайдя вовнутрь, беспристрастно оглядывается, напоминая себе каждую мелочь, позабытую временем. Он не был в этой адской комнате вечность. За прожитые годы ему удосужилось присутствовать около судебного владыки во всех образах: обвиняющий, обвиняемый, свидетель, судящий. И последнее было сто лет назад, когда в этой комнате его заковали от страшного зла. Проходя к своему месту, он замечает на полу выцарапанные полоски и какие-то странные пятна — ни что иное, как его рук дело. После этого судный зал использовали для горожан, и для этого был поставлен не узник, а человек.       Дела государств судил Минка. Узник Сикораксы, владыка суда. Немногий из тех, кто помнит своё рождение, служит как положено и ни на минуту не забывает, кто он такой. Чимин неловко улыбается воспоминаниям, своим словам и словам своих первых последователей после низвержения: «Богам нет дела до людей и их дома». Это истина, но со своими исключениями.       Песочные часы лежали на ребре, скатившись в небольшой потайной отсек судьи, где лежала толстенная книга о праве, ещё одна такая же — законодательство Сикораксы, немного поменьше — молитвы, и самая маленькая — лёгкий роман. Поверх этого стояла чернильница и молоток. На блестящем чистом столе стопка бумаг и увеличительное стекло, обрамленное позолотой.       Никого, кроме Чимина, не было. Лавки слушателей пустовали и фантомно поскрипывали от ветхости. От лёгкого ветра скрипели оконные ставни. Тикали часы над самым входом — вровень перед Чимином. Спустя секунду послышался торжественный звон и стук кандалов. В распахнувшихся тяжёлых дверях показалась фигура Покровителя Пустыни и нескольких стражников в сопровождении святого отца. Коронованный смотрел на Чимина снизу вверх, гадко улыбался и как ни в чём не бывало смеялся, криво перешивая свой зловещий оскал. Он ненавидит божество. Совсем как Мафусаил. Этого Чимин боялся больше всего. Он совсем не забыл о страхе. Он жил с ним всю свою жалкую, земную, бессмертную жизнь.       С грохотом появился и ожидаемый судья, оставив после себя чарующее послевкусие. Рядом с ним шла юная дева — повелительница земли, узница плодородия Сикораксы. Второе, на этот раз последнее исключение из общего правила эгоизма божеств. Чимин не помнил её имени, но точно знал — она старше его как минимум в два раза. Она жила в Пустыне с самого начала, ничуть не изменилась. Она растила маленького Чимина в Долине Звездочётов, пока тот совсем не вырос в прекрасного смуглого юношу, готового обрести власть над землёй, основать царствие и дать ему новую жизнь. К слову, узник суда — всего на сотню старше Чимина. Когда-то они близко общались. Сейчас всё в прошлом. Возможно, Минка терпеть его не может.       Мужчина медленно ступал по звончей измалёванной плитке, таща за собой божественное сияние и длинный подол верхних одежд. Его фигура была стройной, длинной и чересчур правильной для мужчины. Чёрные одеяния очерчивали его каркас с доскональной точностью, а тяжёлые украшения в темных волосах и на шее держали его голову опущенной вниз. Он смотрел исподлобья, очень холодно и хищно. На контрасте со смуглым Жрецом он выглядел даже не как известняк, а как кусок соляных минералов — прозрачный. А глаза синие, как морское дно. Минка очень холодный, как мороз, которого не знала Пустыня. А ещё чрезмерно молчалив. Сев на своё место, посмотрев на Чимина, укутанного тёмно-зелёным платком, он махнул рукой и захлопнул тяжеленные двери. — Теперь из этого зала сможет выйти только тот, кому здесь не место, — узник явно намекает на то, что никто без его ведома не сможет улизнуть от рока судьбы. Разве только он не упомянул про желающих войти — может, им это не составит труда, только какие последствия они переймут — неизвестно.       Минка осмотрел всех присутствующих около лавок, с глубоким вздохом посмотрел на осаждённого на колени обвинённого, а потом достал часы, лёгким движением руки увеличив их в размере и стряхнув песок в одну часть. Чимин сжал руки в кулаки и не заметил, как беспокойный взгляд проскользнул по его телу. А затем, спустя несколько тяжёлых стуков секундной стрелки на огроменных маятниковых часах, судья встал и перевернул часы, с оглушительным грохотом опустив их на стол со словами: — Да начнётся суд!       Часы на стене замолкли, время остановилось, маятник замер с самым большим отклонением от оси. Пара удодов, пролетающих мимо открытого окна, тоже замерла в пространстве. Иджебраил осёкся в сторону и хмыкнул, не находя в себе сил поднять голову: что-то явно отяготило его, а кандалы на руках и ногах стали весомее.       Холодный зал. Высокие потолки. Тусклый свет, очерчивающий золотые колонны пьедестала. Пустующий стул, пустые лица, пустое пространство. Суд. — Слева от меня восседает верховное божество — Жрец Сикораксы. Справа — помощница Бусе. В карательном кругу Покровитель Пустыни, имя ему Иджебраил. Свидетели святой отец и вездесущий надзиратель. Предадимся справедливости, сохраним тайну суда и вынесем достойный приговор. Начинайте.       Святой отец вступил вперёд и стал зачитывать священные тексты. Каждый суд начинался одинаково. Первостепенно стоило напомнить о сокровенном, а затем в любимом Минкой размеренном темпе с нотой душевных мучений выносить приговор. Иджебраил сидел без движения, смиренно ожидая, когда надоедливый голос святого отца утихнет. На его голове сидело несколько взглядов: от зловещего до осуждающего. Иджебраил любит женщин, и ему позором было бы знать, что именно богиня смотрит на него, как на отброса.       Когда сила кандалов немного уменьшилась, мужчина поднял голову, задрав её так, что лоб целился в потолок. Он смотрел на восседающую наверху троицу и противился. Святой отец поклонился, и узник махнул рукой, давая слово Бусе. Ей положено зачитать обвинение. Дева долго молчала, будто не могла разобрать письма, а потом её лицо скривилось от ужаса, что видел только судимый. Чимин лишь чувствовал холод судьи и лёгкие порывы жара издали. Его глаза ничего не выражали. Кажется, единственное, что можно в них найти после первых неуверенных слов Бусе — это скорбь. Скорбь по прошлому, похороненному без всякой чести.       Каждая новая произнесённая буква раскатами грома освещала зал, глубоким эхом заплывая в уши. Чимин пытался не нервничать, но крепкая холодная рука, смертельно сильно сжавшая его собственную, только распыляла тревогу. Повернувшись к судье, Чимин заметил, как сильно он напрягся. Минка хоть и был по большей части тих эмоционально, но сейчас, кроме откровенной злости, его лицо выражало только желание заявить о внесении в список судебных приговоров смертную казнь. Он, несомненно, знал, что на Чимина посягались правители, но когда копилка полна — она трескается. Так треснуло терпение узника правосудия. Он чуть не вскочил с места с оскаленными зубами. Грудь вздымалась так сильно, что Чимину пришлось отвести край платка с лица и шепнуть: «Тише».       В ответ ему прилетела едкая стрела: «Друг мой, тише может быть только певица по приказу».       Под конец заявления девушка горько хмыкнула и с пренебрежением откинула бумагу, а Минка хранил под столом сжатые между пальцами длинные чёрные одежды. — Минка, что вы скажете по этому поводу? Как узник Пустыни, повелитель правосудия, чьё имя означает верховенство права?       Мужчина задумался, отчего его взлётные тонкие брови устремились ввысь. Он очертил судебный зал сверху вниз, остановившись свинцовым взглядом на виновнике сиего «торжества»; Иджебраил не выражал ни капли раскаяния — и теперь было ясно, по какому пути он движется. Паршивая улыбка легла тенью на образ верховного божества, отчего он сморщился и натянул платок под самые глаза. Минка по правую руку сидел неподвижно, и только волосы его развевались по сторонам от морозной волшебной ауры.       Только он приоткрыл рот, смачивая губы перед речами, как двери распахнулись, показав на пороге взвинченную госпожу Ханан, которую Чимин уговаривал никуда не идти. Минка ничего не ответил, даже не обратив внимания. Бусе спешно встала и поспешила к матери, чтобы перекинуться парой слов и усадить её на место заявившегося слушателя — прогнать будет грубо.       Песок в часах тихо подтекал вниз. С каждой новой песчинкой терпение Минки принимало другие обороты. — Великопочтенный покровитель пустыни Иджебраил, — начинает судья, доставая из ящика свои излюбленные книги и другие принадлежности, — ты позволил себе пойти против священного устава государства, подверг Жреца телесным истязаниям, изнасиловал его, подговорил нескольких стражников во свершении коварного плана, выкрал несколько документов из канцелярии и сжёг их, убил с десяток стражников двора и заявил, что хочешь перевернуть государство и свергнуть Жреца с его поста. Не много ли ты на себя взял?       Он скрещивает руки на груди, напоказ сжимая локти так сильно, что его узкая одежда натягивается до треска швов. Иджебраил прыскает и имеет совести подняться с колен. — Он, — указывая на Чимина, начинает король, — никто. Побрякушка. Его история давно погребена под столетними песками, так что единственное, чего он удостоился, это быть шлюхой, которой я буду управлять так, как мне угодно. — Кто дал тебе право так выражаться при верховном Жреце и двух узниках Сикораксы?! — вскрикивает вернувшаяся Бусе и хлопает по столу, а потом смиренно садится, агрессивно дыша, прикрытая рукавом Минки. — Не стыдно говорить это при женщине, которая изродила тебя на свет с клятвой, что ты будешь смирным и праведным правителем?       Иджебраил усмехнулся, встряхнув цепями, а потом вскочил вперёд и резво добрался до Чимина, пугая его своими звериными глазами. Ухватившись за руку Жреца и стащив его ближе к себе через весь стол, содрав платок с лица, он прыснул ему в лицо: — Ты будешь делать только то, что я тебе скажу! Иначе вы все передохнете! Ты лишь грязный сосуд смертоносной силы, которая убьёт грёбаный Альнилам! Всё остальное — лишь твоя спесь! И эгоизм! — Минка отталкивает мужчину от Жреца и давит Чимину на грудь, садя обратно на лавку, а тот скрывает лицо за волосами и падает лбом на стол от удушающих слов Покровителя. Иджебраил лишь тычет пальцем в Чимина, пока его не оттаскивают подальше. — Ты просто завистливый и желчный жрец! Тебе нужна эта власть, чтобы ты очистил своё поганое имя! Но на самом деле всё поздно! Ты опоздал! Ты умер для людей! — Довольно! — Минка хватает молоток за рукоятку и брякает по столешнице с такой силой, что по дереву пошла трещина. Бусе закрыла глаза рукой. — Ты, — он поднимает молоток в сторону обвиняемого, — поплатишься за каждое своё слово. Горько, что убить тебя мало! Каждый день ты будешь стоять двенадцать часов на гвоздях и отмаливать грехи, десять часов учить наизусть свод законов, час почитать Жреца, и час тебя будут быть розгами до посинения! Каждый! День!       Песок в часах остаётся только в нижней части. Последняя песчинка падает в насыпанный холмик, а потом Минка кидает молоток на стол и фыркает, опуская Чимину на голову оброненный платок. Перелистывая страницы своих книг, он дает Бусе подписать приговор, а потом пускает время в ход.       Иджебраила уводят. Бусе отводит разъярённую мать короля подальше, чтобы та перестала бить своего сына. Она практически разрыдалась в голос, выкрикивая всякие непристойности в сторону Иджебраила, проклиная его рождение. Чем она заслужила всё это? Все покидают зал, кроме судьи и Жреца.       Чимин позорно разрыдался. Наверное, это первый раз в жизни, когда Минка видит его слёзы. Мужчина перестаёт быть холодным, а потом поворачивается к своему бывшему другу, распрямляя его спину и поворачивая лицом к себе на разговор. Чимин выглядит отвратительно беспристрастно — только глаза красные. Он практически уверен, что божество скажет: «всё в порядке». Он всегда так делал. — Сколько раз ты терпел это? Сколько человек я не смог судить за это? — очевидный вопрос. Голос судьи смягчился, как и взгляд. Лицо его порозовело. Чимин стал его больше узнавать.       Губы дрожат, руки тоже. Ужасно холодно. — Всё… — Не в порядке, Жрец. Я слышал, тебя зовут по-другому. Какое имя тебе дали? — Чимин, — нервно выдаёт тот, прикрывая глаза и подпирая лоб кулаком. — Ты прав. Я не в порядке. — Сколько. — Не помню.       Они сталкиваются взглядами. Это могло значить только одно — боль. Душераздирающую, кричащую боль. Минка сморщился от обиды и встал, дёргая Чимина следом. Он сжал мужчину в крепких объятиях и сгоряча поцеловал в губы. Горько. Поглаживая Жреца по волосам, Минка смотрит в часы и не моргает, сожалея о преждевременных выборах. Он ведь не выбрал его. Бросил, как собаку, в лапы захватившего власть — и забыл. Только потом, у себя в небесных чертогах, смотря на белые пески, думал о дружбе и расколотом сердце. — Ему ничего не поможет, Минка, — тихо произносит Чимин, поднимая руки и опуская их на талию узнику. Они смотрят друг другу в глаза и не могут ничего сказать. — Сикораксе конец. — Мы не можем его убить, в этом и проблема, — соглашается судья, под руку сопровождая Жреца с судебного постамента. — В моих силах только обезопасить тебя. Хочешь, я сделаю что-нибудь? Я могу остаться при тебе, у меня есть магические силы и…       Чимин качает головой. Ему искренне жаль, но: — Ты тоже пропадёшь. Оставь. — Я буду навещать тебя. — Всё давно закончилось… — Ты мой… ты мой… — нервно тараторит судья, совсем переставший быть похожим на самого себя. — Друг? — Чимин произносит это с такой надеждой, что глаза его вот-вот лопнут от непрошеных слёз. — Да. Я твой друг. — Друг, который покарал меня. Под твоим предводительством на меня нацепили кангу и печать. — Я могу снять кангу. — Это тебе не по силам. Минка. Прошу…       Минка сдаётся, послушно кивая. Он хмыкает и поправляет платок на плечах Жреца. — Так тому и быть. Пусть всё останется в прошлом.       Чимин стал печальнее. Это заставило Минку остановиться на мгновение с недоумением на лице. — Говорят, ты хорошо играешь на цитре. Приходи на чайный вечер как-нибудь. Друг Минка.

— ☽ —

— Чимин, я просто поражаюсь этой игре, — пыхтит женщина, перемещая последнее кольцо на своё место. — Прошёл час, если не более… С каждым новым ярусом я всё больше убеждаюсь, что это совсем не детское развлечение, а вы ещё хотите добавить два яруса и совсем с ума сойти! — Зато это хороший способ отвлечься от забот, — на выдохе произносит божество, задумываясь над своими следующими ходами. — Судя по всему, осталось около семидесяти ходов. Если убрать вероятность минимума, то около сотни. — А вы сколько сделали? — Ханан наблюдает за тем, как Чимин аккуратно перекладывает друг за другом четыре кольца. — Практически двести, — сознаётся Жрец, сжимая пальцы в кулак и подставляя руку под подбородок. — Если вы устали, мы можем закончить и продолжать в любой другой день. Иначе я совсем избавлю вас от работы…       Он посмеялся, поднимая взгляд на утомившуюся женщину. Она вытерла лицо платком и вздохнула с облегчением, что вечер выдался влажным. А такое среди пустыни — редкость. — Вы лучше почитайте мне, если есть что дельное… или, может, у вас есть секреты? Что сейчас по народу гуляет?       Чимин тут же нахмуривается, потирая переносицу. Чтобы не заводить женщину в заблуждение, он мило ей улыбается сразу же, как чувствует пристальный удивлённый взгляд. «Что-то не самое хорошее…», — протягивает женщина, побрякивая сервизной чашкой по блюдцу, а потом зовёт прислугу, чтобы та забрала сервиз и принесла свежий чай. Чимин качает головой и тихонько напоминает, что всё по-старому: люди работают, развлекаются, празднуют, молятся… — Прошло совсем ничего с момента коронации нового правителя, — начинает Чимин, поднимаясь из-за стола и предаваясь думам, — не думаю, что сейчас Сикоракса готова обмыть кости королю. Я могу предположить, что пройдёт ещё несколько дней — и тогда люди заговорят об Иджебраиле по-другому. — У вас теперь, по всей видимости, много хлопот… — Да они всегда были, — отмахивается Чимин, подходя к перилам балкона. — Я просто не подаю виду, что занят. Всё проведённое мною время в библиотеке было посвящено огромной работе. Я же… тоже правлю государством. Может, даже чуточку больше, чем король, и вы понимаете, почему… Но… боюсь, что у вашего сына другие нравы, и то, что произошло сегодня в суде, заставит многих подумать о перевороте власти, когда правда всплывёт наружу. Или полном захвате. Нынешний покровитель обозлился на меня за гранью всеобщего понимания, и ни о какой гуманности речи быть не может. Он хочет взять пример с мученика Мафусаила, который умер столетие назад из-за стихийного бедствия, а у него во власти было всё… даже я. Я не знаю, хватит ли мне мужества отстоять прежний порядок. И мне искренне вас жаль. Никто не знал, что он окажется жестоким правителем, а ещё неблагородным сыном и человеком без всякой эмпатии… — Не стоит жалеть меня, Чимин, — женщина подходит к Жрецу и смотрит на закатное солнце, что алее чаши вина. — Мне стоило проявить себя достойной матерью, чтобы этот выродок даже думать не смел так, как!..       Она не договаривает и закрывает лицо рукой от стыда. Чимин сжимает губы, сожалея, что Ханан узнала обо всём раньше. Нужно обладать огромнейшей удачей, чтобы зайти в зал суда ровно в момент зачитывания приговора за совершённое похабное деяние. Чимин помнит этот ошарашенный взгляд в его сторону. А ещё помнит, как женщина отчаянно колотила своего сына и называла ублюдком, а потом выпрашивала у приставленных к нему солдат, чтобы его даже водой раз в день поили, пока он отрабатывает своё наказание. — Всё будет хорошо, Чимин, вот что я хочу сказать, — внезапно Ханан приобнимает его за за плечи, а потом целует в лоб, отпечатываясь на нём сухим горячим поцелуем.       Но ничего мужчина не успевает сказать в ответ, как их идиллию разрушает пронзительный женский крик и грохот. Жрец, спохватившись, задвигает госпожу себе за спину, прижимая её в самый дальний угол перил в тот момент, когда к ним на веранду залетает разъярённый Иджебраил с ранами на руках и странными тёмными пятнами на коленях. Он сносит стол, опрокидывая их головоломки вместе с коллекционной старинной вазой под цветы. Скромный букет васильков рассыпается в луже воды из разбитого сосуда, а Чимин стискивает зубы и приходит в ярость от разрушенного спокойствия. — Кто тебя сюда пустил?! — вопит женщина и прикрывает лицо ладонью, отворачиваясь к открытому небу. От переполоха прихожане в саду поднимают головы, а потом до её ушей доносится топот нескольких пар ног. — Ты пожалеешь обо всём, что сказал сегодня судье! — кричит мужчина, замахиваясь рукой на божество, но тот ни с того ни с сего пускает себе кровь и брызжет ею ему в глаза, сбивая с ходу, а потом толкается, дёргая матерь за руку и торопя покинуть веранду и запереться в своих покоях.       Иджебраил, будучи ослеплённым и подтолкнутым к разрушенному уединённому местечку, запинается об упавший стул и валится с ног, отчаянно вытирая глаза, но у него не получается: слишком много и слишком в глубине зениц. Он слышит, какими тяжёлыми шагами Чимин уходит по коридору в сторону поверженных наёмников, и следует за ним, придерживаясь за стены. Больше всего этот парень не любит ходить на ощупь! — Ты далеко не убежишь! За всё поплатишься! — вскрикивает коронованный, указывая пальцем на остановившегося меж поваленных тел Жреца. Разлепив глаза, залитые чужой кровью, мужчина ухмыляется и скалит зубы. Хоть и слабо, но он видит размазанный силуэт бога, красное пятно слева на одеждах, а ещё перекошенное лицо. — Я и не собирался никуда бежать, — с расстановкой отчеканивает Чимин, хватая с пола саблю. Он ворочает её в руках и притирается к рукояти оружия, поднимая перед собой в защищающемся жесте. И всё-таки больше это похоже на призыв к драке на мечах между смертным и бесконечной жизнью. Правда, у Чимина есть один маленький запрет: он не в праве убивать людей, в особенности своих царей.       «Вот как, значит», — плюётся Иджебраил, стягивая с пояса саблю. Тогда он готов нанести ответный удар! Изрежет божественное тело до неузнавания, превратит милое личико в грязь из слёз и крови, вернёт себе изъятую власть и всю страну, чтобы вернуть честь своему прадеду. Он более чем уверен, что Чимин не умеет даже посредственно фехтовать, но как только он заносит свой острый клинок перед ударом, руки тут же безвольно опускаются вниз и разжимаются. Оружие с лязгом падает на пол, лишённый шёлкового ковра. Одежды на груди Иджебраила рвутся, а кровь хлещет во все стороны, пока из глотки выходит глухой стон боли.       Чимин опускает клинок к полу, снимая с раненой руки рукав, пропитанный кровью. Смотрит на Иджебраила, ухватившегося за сердце, стонущего от боли. Ярости в нём поубавилось, но гнильцы в голосе — нисколько. — Я обесчещу тебя столько, сколько за всю твою жизнь не сделал никто! Вся твоя власть падёт ниц! Ты будешь никем, потому что ты с самого своего рождения никто! Ты дрянное ничтожество, а не божество, и место тебе не на троне, а в кабаке под каким-нибудь вонючим мужиком! — шипит он, поднимая яростный взгляд. — Пора знать своё место!..       Не вынеся оскорблений, Чимин вновь почувствовал, как скрытая годами желчь подступила к горлу, от чего рука невольно занесла клинок и нанесла новый удар, рассекая прежнюю рану накрест. Иджебраил роняет новый звонкий стон, пачкая руки в крови, а потом падает лбом в пол. — Я готов подарить тебе бессмертие только для того, чтобы пустить тебя в цикл самой ужасающей смерти, мерзавец, — Чимин присаживается около него на корточки, сжимая волосы на макушке с силой и вздергивая опущенную голову к свету. — Не смей. Ничего. Делать. Без моего. Ведома. Ты — моя рука, а не наоборот. — Тогда делай выбор: либо отсекаешь руку, либо рука перережет тебе горло к чёртовой матери! — раздирая горло, вопит покровитель и рычит на бога, который брезгливо отталкивает его и поднимается, отряхивая полы одежд. — Да ты просто смешон и беспомощен! В тебе нет даже намёка на желание властвовать. Ты просто… просто никчёмный божок-благодетель, от которого ни горячо, ни холодно. Такой правитель людям ни к чему. Твоё божественное происхождение лишь говорит о том, что ты совсем ничего не понимаешь о мире смертных. И я намерен, чего бы мне этого не стоило, показать тебе твоё место. И это точно не трон. И даже не небо. Туда ты больше никогда не явишься, потому что крыльев у тебя тоже никогда не было. Ни сто лет назад, ни тысячу, нисколько! Твоё рождение было бедой для всех узников и людей…       Он харкается кровью и давится, чувствуя, каким брезгливым взглядом окидывает его тело божество. Стоило ему развернуться, как ему в глаза ударилась целая толпа наёмников во главе со святым отцом, которые унесли Иджебраила в свою обитель для отбывания наказаний.       И всё-таки хорошо, что на полу не было шёлкового ковра — Чимину было бы жаль портить целое состояние ради какого-то жалкого человека. Всё принимает тяжёлые обороты.       Может, век таков? Вера сменяется? Чимин правда безнадёжен во власти? Он просто делает, что должен.       Ночью солдатам едва удалось накрыть холщовым полотном все пруды около дворца, потому что снова началась буря. За ночь выгорело около десятка свеч в покоях Чимина. Он не смыкал глаз и глядел в окно на тусклый диск луны. Только к рассвету, когда пелена урагана спала, Чимин вышел во двор, ступая босыми ногами по небольшой песочной насыпи. Дворец окружали высокие стены, но они не смогли удержать натиск стихии, так что каждый кусочек земли, не прикрытый полотном, был засыпан. Закрытые бутоны цветов проглядывали из-под толщи песчаных волн, и у Чимина это вызывало тяжёлые эмоции. Колдовству его руки поддавались редко, и то — когда у него есть силы, но их очень мало, и они совсем не копятся. Если ему удастся урвать клочок энергии, то что-то рождается чудное под действием его изящных пальцев. Иногда сильные эмоции порождали в нём прежде недоступные силы, но управлять собой, мыслями и природой крайне тяжело, а ещё истощающе. Так что он постарался научиться меньшему, чтобы мочь сделать маленькое чудо — смести взмахом ладони песок с роскошных клумб.       Пока солнце медленно ползло ввысь, а облака слонялись по небосводу, закрывая собою звёздные сплетения, Чимин обошёл округу и по мере своих возможностей избавился от песка. С остальным разберутся наёмники. Правда, долго это продолжаться не может — иначе Сикоракса погрязнет в тоннах песчинок, река испортится, люди будут жить в сожалениях и пучине. Чимин посмотрел далеко в небо и тихо проговорил себе под нос: — Если ты меня слышишь, то прошу, прекрати бури. Не совершай фатальную ошибку ради собственного блага. Сикоракса. Пусть мне будет грустно, но ныне пусть погода портится далеко за колоннадами. Не здесь. — Господин Жрец, почему вы не во дворце?!