В границах костра

      Кёджуро в этот мир не просыпается - выползает: с опостылевшей давно злобой, с тщательно скрываемым желанием смерти всем вокруг, с хроническим недосыпом и воспалёнными от бессонницы глазами. Всё хорошо, мама, думаёт Кёджуро, я справлюсь, я буду сильной, как ты и учила. Портрет матери с траурной каймой Кёджуро, к сожалению, не отвечает, не обещает, что всё изменится-наладится да выведет в светлое будущее, нет, увы, молчит. Молчит и Кёджуро - ей более чем хватает слов, её забавляет и одновременно раздражает своя роль девчушки-балаболки, успешной во всём и вся; Кёджуро заканчивает школу с отличием, волонтёрствует, подрабатывает расклейщицей листовок, с лёгкостью - один бог знает, чего ей это стоило - поступает на бюджет в Киотский университет. Однако Ренгоку Шинджуро всё так же презрительно кривится, смотрит холодно и надменно, говорит: - Ты ни на что не способна, прекрати эту бессмысленную гонку за знаниями, деньгами, успехом, бог ещё знает, чем! Твоя сознательная жизнь может оборваться в любой момент - тебе ли не знать.       Кёджуро очень хорошо понимает, почему Шинджуро - у неё язык не поворачивается назвать его отцом - делает акцент на жизни сознательной: у Кёджуро хорея Гентингтона. Редкий синдром, передающийся по наследству; генетическое заболевание нервной системы, проявляющееся обычно годам к 30. Тогда и начинаются нарушения памяти, речи, избыточные движения, могут возникнуть такие осложнения, как аспирационная пневмония, кахексия или сепсис. От последнего и умерла Ренгоку Рука, сгорела в считанные дни, словно свечка. Кёджуро помнит, как её трясло в лихорадке, как резко повысилась температура и как внезапно развилась септический шок. У Руки упало артериальное давление, что не позволило жизненно важным органам получать достаточное количество крови, насыщенной кислородом. Это был тяжелейший период для семьи Ренгоку: после этого Шинджуро и начал пить.       Кёджуро морщится: на улице - чудеснейшая и совсем не типичная для промозглого стылого марта погода; в такое время не предаваться бы трагическим воспоминаниям - вон, солнце пышет весенним ласковым теплом, нежно и тонко пахнет сакура, небо сияет ослепительной синевой. Жёлтый, синий, розовый... Розовый - цвет её персонального наваждения. Кёджуро вспоминается жёсткий прищур глаз, лукавый изгиб красиво очерченных губ, низкий глубокий голос. Не имя - сладкий яд, густая патока, застывающая на губах: А-ка-за. И, словно ножом под рёбра - Хакуджи. Но это только для самых близких.       Кёджуро думает невесело, что близких у её персонального наваждения нет: сестра погибла от рук ублюдков-наркоманов, отчим повесился, не выдержав её смерти. Так ублюдочное поведение Аказы становится легче оправдывать, пусть и внутренний голос нашёптывает, что это не оправдание. Сразу вспоминается друг Сенджуро - невозможно ласковый, солнцем поцелованый Танджиро. Глупый влюблённый мальчишка, выбравший объектом воздыхания не ту девушку. Кёджуро разыгрывает свою роль практически безупречно, но заглянешь поглубже - захлебнёшься в яде и желчи, в горчащем на языке бессилии, мол, всё ещё не идеальная, совсем не совершенная, не, не, не. Танджиро с лёгкостью пресекал все надуманные страхи Кёджуро, но вот беда, она своими же руками его и оттолкнула - не смотри, не подходи, не заговаривай, солнце должно светить с небес, а не тонуть в копоти и разлагаться в ядовитой желчи. Вспоминается, что у Танджиро тоже нет семьи - тоже погибла от рук каких-то ублюдков, но как же разнятся он и Аказа, как же сильно... Только вот Танджиро принимает - принимал - Кёджуро той, кем она притворялась, не обсуждая притворство, а Аказу... Аказу блевать тянет от её наигранности. Кёджуро до сих пор слышит его жалящий, обнажающий неприглядную правду голос: - Ты нахуя-то девочку-паиньку из себя строишь? В этом весь Аказа: кричаще-розовые волосы, вызывающее, почти хамское поведение, колкие ядовитые слова. Такой могла бы быть - такой хочет быть - сама Кёджуро, но последние слова матери сковывают не хуже цепей. Улыбайся, Кёджуро, начальство - и общество в целом - любит идиотов, трижды ха-ха-ха. Кёджуро можно сравнить с пламенем, запертым в границах костра: и светит, и греет, но всё не то - это лишь жалкое подобие истинного огня, пожирающего леса и города, выжигающего поля, заставляющего трепетать целый мир.       Когда пламя костра взвивается к небесам, оно заслоняет собой все звезды и забивает гортань - на Кёджуро же так действует Аказа. Он всеведущ, вездесущ: куда бы Кёджуро не пошла, повсюду она натыкается взглядом на розовую макушку. В институте от него нет спасения, не приходит оно и после: когда Кёджуро выходит из института, Аказа поджидает её, небрежно стряхивая сигаретный пепел на землю. Кёджуро морщится: запах дешёвого курева неприятно раздражает горло и забивает чувствительный нос. - Не нравится, девочка-паинька? - краешком губ усмехается Аказа. - Не люблю дешёвый табак, - признаётся Кёджуро. Никто не знает, что она курит - даже солнечный Танджиро - но Аказе можно верить, можно приоткрыть краешек себя настоящей. - И как же я сразу не сообразил, что богатенькая девчушка предпочитает всё дорогое, - ёрничает Аказа. Кёджуро морщится: - Прекрати этот фарс. Аказа моментально меняется в лице и почти выплёвывает: - Не раньше, чем ты прекратишь свой. Сигарета сминается в крошево, ещё дымящийся табак ощутимо обжигает Аказе ладонь, но он не обращает внимания, нависает над Кёджуро мрачной тучей, шипит кислотно: - Мы одинаковы, Кёджуро, мы похожи куда больше, чем ты думаешь. У Аказы в глазах огни неона, чистейшая ярость и ослепляющая ненависть ко всему живому. Кёджуро почти страшно, но на периферии сознания мелькает мысль о том, что этот экстравагантный ублюдок, мешающий трёхэтажный мат вперемешку с высоколобыми изречениями, не так уже и не прав. Они схожи, но Аказа - свобода, бьющий в грудь порыв ветра, яростные языки пламени; Кёджуро же - дотлевающие угли. Ей бы искру, одну только искру - жадному пламени хватит и этого, чтобы разгореться пожаром. Аказа смотрит на неё из-под светлых розовых ресниц, его взгляд непривычно тяжек и задумчив. - Прекрати ломать себя, Кёджуро, - спустя некоторое время тихо произносит он, - мы оба знаем, что ты из себя представляешь на самом деле.       Кёджуро становится необъяснимо весело, она вскидывает голову и хохочет звонко-звонко. Из её жёлтых птичьих - не змеиных ли - глаз на Аказу смотрит огненная Преисподняя. Тот давится своими же словами, сигаретным дымом вперемешку с холодным мартовским воздухом, а затем улыбается - не вызывающе и зло, а почти по-доброму, почти нежно. С Аказы будто слетает всё наносное, остаётся лишь мягкое, уязвимое нутро. Кёджуро не понимает, почему с ней он ведёт себя иначе, чем с остальными людьми. Не понимает, но потом - словно обухом топора по голове - ударяют воспоминания: жар-жар-боль-кровь, бесконечный самобытный танец, где только он и она. Там Кёджуро - мужчина, повидавший многое воин с бесконечно усталым взглядом; каждое движение Кёджуро выверено до безупречности и исполнено желания смерти. Его клинок - размытая жёлтая молния, двигающаяся с невозможной для человеческого глаза скоростью. Только вот его противник - не человек, потому удары молнии не достигают своей цели, а хаотично вспарывают воздух. Кёджуро перетекает из одной стойки в другую, первая ката дыхания Пламени сменяется второй, третьей, но демон с лёгкостью залечивает раны и отращивает отрубленные конечности. Кёджуро находится на пике своих сил, выкладывается на полную мощность, однако всё тщетно - демон будто предчувствует все его удары и парирует их с оскорбительной лёгкостью. Кёджуро чувствует: пора заканчивать. За его плечами разверзается пламенный Ад, пожирающий пространство; всё вокруг обращается в пепел. Всё, кроме демона; тот хохочет безумно, кричит в восхищении: - Да, чёрт побери, да! Это то, что нужно! Стань демоном - человеческий век недолог, пройдёт ещё пара десятков лет, и ты станешь куда слабее, чем сейчас. Стань же демоном, Кёджуро! Крик демона из прошлого мистическим образом переплетается с шёпотом Аказы из настоящего. - Просыпайся, Кёджуро. Толща веков выпускает Кёджуро в настоящее. Вспышкой проносится воспоминания: столпы, солнечный Танджиро того времени, поезд с беззащитными пассажирами, Низшая Первая луна, нападение Высшей Третьей Луны.       Нет, не просто Высшей Третьей луны - нападение Аказы. Кёджуро чудятся кандзи "три" в глазах напротив; Хакуджи, стоящему перед ней, не хватает татуировок и былой кровожадности. Несуществующая дыра в груди отзывается фантомной болью, рука тянется к призрачному клинку. Кёджуро прошлого и Кёджуро настоящего ухмыляются и чеканят каждое слово в лицо Аказе: -Мы по-прежнему готовы тебя убить. Демон с человеческим лицом ласково улыбается и встаёт в боевую стойку.       Пламя вырывается из границ костра и заслоняет собой темнеющие небеса.