Зеркала

Молчат и плачут зеркала. Роман без слов листает пламя.

Проведя легонько по его взъерошенным волосам, Воланд застыл, вдруг резко захлебнувшись очередным вдохом до боли родного запаха. Запаха чернил и бумаги. Мастер взирал на него так, что хотелось быть еще ближе, даже несмотря на напрочь отсутствующее между их телами пространство. Ему пронзительно желалось содрать с них обоих тесные одеяния и прочувствовать каждый сантиметр его бархатистой кожи напрямую, без посредников, вокруг себя, на себе, в себе. Затянутые поволокой глубокой нежности, темно-карие омуты влекли Воланда, на его беду, в свою бездну, и он вновь тонул в них, горя желанием достигнуть самого дна… Там безответственно наплевать на все, что не касалось их двоих. Добровольно пропасть. Сгинуть. Исчезнуть для всех и вся, отчаянно наслаждаясь мгновением, что прекрасно, но кое совсем скоро будет погребено под громадным слоем опостыленной теперь – ему – действительности. Чудесно-чудовищной действительности, которая трепетно стояла перед ним. Она ждала его. Однако Воланд не выпустил Мастера из своих крепких объятий, даже тогда, когда тот вконец обессилил и затих у него на плече. Тщетно пытаясь восстановить сбившееся дыхание, он молчал и слушал, как Мастер счастливо улыбался ему в шею. – Отныне и вовек я только твой. Полоснувшая точно острым лезвием бритвы и вызвавшая липкую тошноту в глотке, фраза человека не удостоилась какого-либо ответа от дьявола. Ибо возвратила с небес в преисподнюю. – Воланд, скажи же что-нибудь? «Я тебя люблю. Безумно люблю!». Он нервно сглотнул. Не позволил признанию беспечно сорваться с языка. Ладони Воланда вспотели, а в грудной клетке оголтело раздавались раскаты грома, нечто вроде сердца стучало слишком быстро – он приближался к критической массе, но решительно заставил себя успокоиться: Мастер никогда не принадлежал ему; и никогда не будет. Крайне ошибается тварь дрожащая, говоря, что Господь милосерден. Бог жесток. Господь сотворил Мастера. – Обернись, – произнося на грани слышимости, Воланд ярко ощутил под тонкими длинными пальцами мощнейшее напряжение, еще миг назад расслабленных мышц. Вынудив его чутка приподнять голову, он дотянулся до приоткрывшихся в ужасе губ да промолвил жалкую правду. – Твоя любовь ждет тебя. Вслепую нас любовь свела – И третьей встала между нами. А после Воланд наклонился, ласково поцеловал его в щеку и печально улыбнулся со слезящимися глазами. Мастер не вспомнит. Ни за что не вспомнит. Ни сейчас. Ни когда-нибудь потом. То, что между ними было, навсегда Мастером позабыто. Лишь им одним. – Все счета оплачены? – Да.